В сознании у него было лишь то, что он должен был сейчас делать. Сразмаху упал он на твердые доски, нащупал взрывчатку, выхватил негодный взрыватель, вставил новый...
Статья, опубликованная в газете КРАСНАЯ ЗВЕЗДА 12 января 1944 г., среда:
Трое суток
— Ну, как?—шёпотом спросил сапер. Двое автоматчиков лежали поодаль, Шершавин, видел, как в темноте блестят их глаза.
— Порядок,—также шёпотом ответил Шершавин. Да, был полный порядок: не пикнув, зарылся лицом в песок немецкий часовой, а посредине моста легли аккуратные ящики с толом. Шершавин пополз дальше, на ходу разматывая шнур.
— Хватит,—шепнул Шершавин. Он сел на корточки и стал наматывать конец шнура на палец. Мост выделялся в ночи сгустком тьмы, еще более плотные, чем река и ночь. Слышны были всплески воды у быков.
— Пора!
Сапер чуть помедлил, словно ожидая сигнала из глубины своего существа, и вдруг дернул шнур. Шершавин не столько увидел, сколько угадал его движение в темноте. Оба человека невольно задержали дыхание и внутренне сжались, готовясь принять то, что должно было случиться в следующий момент. Но взрыва не последовало. Тишина была неожиданна, от нее зазвенело в ушах.
— Товарищ сержант?!—голос, сапера звучал вопросительно-жалобно. Ответа он не дождался, Шершавин быстро полз к посту.
Шершавин был уже недалеко от моста, когда правый берег ожил. Раздалась отрывистая немецкая речь и вслед за тем глухой постук сапог о деревянный настил. Тол лежал посредине моста, немного ближе к Шершавину. Шершавин споткнулся о труп немецкого часового и побежал навстречу немцам. На бегу он выхватил из кармана запасный взрыватель. Смутно дошли до него какие-то крики, треск автоматной очереди. В сознании у него было лишь то, что он должен был сейчас делать. Сразмаху упал он на твердые доски, нащупал взрывчатку, выхватил негодный взрыватель, вставил новый, отбежал на несколько шагов назад и дернул шнур. Что-то огромное и ослепительное вошло в него, и оно было больше, чем он, Шершавин, оно не могло вместиться в его теле, затем всё исчезло...
...Сознание вернулось к нему мгновенно и ясно, как пробуждение после хорошего, крепкого сна.
Он разом всё вспомнил и удивился тому, что еще жив. В глазах у него было черно. Но то была не ночь. Чернота роилась, меняла оттенки. Шершавин догадался, что у него сомкнуты веки, он сделал попытку открыть глаза, но веки не слушались. Хотел поднять руку—резкий укол боли, боль выросла и, словно разряд тока, пронизав его с головы до ног, прошла. Сергей стал ощупывать себя рукой: одежда во многих местах была изорвана, кожа на груди лохмилась пленками. Затем руки его побежали вниз и коснулись чего-то холодного. Это была вода. Верхней частью туловища он лежал на песке, ноги его были погружены в воду. Он не мог ими двинуть, так они закоченели. Цепляясь руками за песок, он вытянулся из воды и растер ноги. Вскоре легкое покалывание в пальцах обнаружило оживший ток крови. Он ощупал голову. Распухшее лицо было огромным и мягким, вместо глазных впадин — шаровидные припухлости. Он понял, почему не мог открыть глаза: верхнее веко пухлым мешочком нависло над яблоком.
В этот момент он услыхал голоса. Подавив безотчётное желание позвать на помощь, Шершавин стал вслушиваться. Голоса вырастали, он отчетливо услышал немецкую речь.
Что делать? Притвориться мертвым. А если они захотят проверить? Сдержать дыхание, вытерпеть... Но мысль, что немцы будут ощупывать его, шарить руками по его телу, показалась ему до того омерзительной, что он невольно потянулся рукой к поясу. Ножны были пустыми. Нож остался в спине немецкого часового. Тут он вспомнил, что в кармане у него была граната. Сунул руку и нащупал лимонку. Теперь он был спокоен: пусть подходят. А голоса стали тише и скоро исчезли совсем...
— Я буду жить, — вслух произнес Сергей.
Прежде всего нужно определить, где он находится. Ощупью он установил, что земля перед ним круто уходит вверх. Значит, его силой взрыва выбросило на правый берег, где проходит передний край немцев.
Шершавин разделся, связал вещи в узел и вошел в воду. Выбравшись на другой берег, он оделся и стал соображать, что делать дальше. В воздухе еще сохранялась росная свежесть, но щеки его уже чувствовали первое далекое тепло. «Сейчас утро», — решил Сергей.
Двумя пальцами, большим и указательным, он раздвинул веки правого глаза. Та же темнота роилась в нем, как если б он оставался закрытым, левый глаз вел себя иначе, он обнаружил какую-то желтоватую муть, в нем сохранилась чувствительность к свету. Сергей сел на корточки и, придерживая веки, стал медленно поворачиваться по кругу. Запекшиеся коркой губы невольно раздвинулись в улыбке, когда острый лучик уколол сетчатку. Он определил местонахождение солнца. Теперь он знал стороны света и мог продолжать свой путь. Он пополз, цепляясь за кустарник и придерживаясь солнца, как ориентира.
Так полз он то кустарником, то голым песчаником, одолел несколько балочек и овражков. Пошел дождь, сперва теплый, затем холодный, солнце исчезло за тучами. Он схоронился под кустом и переждал дождь. Когда снова выглянуло солнце, он продолжил путь. Солнце стояло у него над головой. Но сейчас вдалеке разгорелась перестрелка, послужившая ему новым ориентиром. Его солдатское ухо чутко различало работу наших и вражеских пулеметов. Немецких — громче и реже, наших — тише, но чаще. Обмен выстрелами между нашими боевыми порядками и немецкими происходил почти с правильной периодичностью и помог Шершавину в его слепом пути.
Он отполз в кусты, снял тельную рубашку, укутал голову, вобрал кисти в рукава гимнастерки. Моросило. Шуршали листья под дождем. Сергей был хорошо укрыт. Он лег головой в направлении завтрашнего пути. Всё время, что он спал, ему снились сны, но когда он проснулся, то ничего не мог вспомнить.
...Когда Шершавин проснулся, уже наступило утро. Он пополз дальше, ощупью выискивая прозоры между кустами. Неожиданно и в первый момент необъяснимо для самого себя он отпрянул от выросшего перед ним препятствия. При этом он даже не коснулся его рукой. Передним было нечто зеленое. Но уже в следующий момент он понял, что к нему вернулась способность различать цвета. Еще не вполне уверенный, что это так, он пополз к этому зеленому, вытянув перед собой руку. Ему казалось, что оно находится прямо перед ним, но ему пришлось проползти с пяток метров, пока его рука не коснулась мягких, с легкой шершавостью листьев молодого орешника. Сергей с детский радостью стал проверять вновь обретенный дар. Цвета немного мутились, и почти не было разницы между цветом неба и цветом травы, но зато он отчетливо различал желтизну засохшего можжевельника, красные пятна цветов шиповника...
Что-то кольнуло его в лоб. Проволочное заграждение. Он приподнял нижнюю проволоку и протащил под ней свое тело. Кустарник кончился, он полз теперь открытой местностью. Дождь мягко стучал по земле, поросшей невысокой травой. Движения Сергея стали медленными и осторожными. Он полз на животе, далеко выбрасывая вперед руки. Прежде чем двинуться вперед, он легкими скользящими движениями рук ошаривал траву. Мягкие травинки пробегали под пальцами.. Вдруг рука его замерла. Неприметный в траве торчал маленький колышек. От колышка тянулась проволочка, он ощупью проследил ее путь: в нескольких метрах от колышка она уходила в землю. Мина натяжного действия. Этого он и ждал: перед проволочными заграждениями немцы устанавливают минные поля. Он снова нащупал колышек и осторожно перелез через него. По опыту он знал, с какой частотой закапывают немцы мины. Рядом с колышком не могла проходить проволочка другой мины. И хотя опасность, которой он подвергался сейчас, была едва ли не большей из всех им пережитых, щемящее чувство исчезло. Опытный сапер, он попал в знакомую, стихию и делал свое привычное дело осторожно, расчетливо и безошибочно, как мастер. Легкий, воздушно-легкий поиск руками в траве — новый колышек, еще одни, другой, третий. Сергей удовлетворенно думал: «Видно, я хорошим солдатом был, упорным и ко всему приметливым. Сколько смертей мимо меня пронесло...».
По расчетам Шершавина он должен был находиться сейчас где-то неподалеку от наших. Он одолел небольшую лощинку и вскоре наткнулся на телефонный кабель. Какие-нибудь пятнадцать—двадцать метров отделяли его от своих. И тут-то у самой цели, напряжение, собиравшее его тело в плотный мускульный ком, ослабело, и тело вышло из повиновения.
— Ну же, ты, мешок с костями! — подбадривал себя Сергей. Он попробовал идти, ноги не держали его. Он снова полз, слезы капали с его щек на траву. Всё расплывалось, уходило вдаль и вдруг стремительно налезало, словно хотело раздавить обессилевшего человека.
Сергей дрожал всем телом от нетерпения, обиды, злости.
— Врешь, доползу!
Посреди кустов мелькнули накаты блиндажа.
— Товарищи!.. — крикнул Сергей и сник.
Бойцы, выбежавшие на крик, обнаружили человека, который спал, посапывая и приоткрыв рот, голова лежала на ладошке, худое обросшее лицо выражало бесконечную усталость...
Оказалось, что с момента взрыва моста прошло трое суток. Трое суток почти слепой человек шел к своим и пришел. В части его считали погибшим, и он был «посмертно» представлен к званию Героя Советского Союза. Длительное и тщательное лечение вернуло Сергею Ивановичу Шершавину зрение, вернуло ему здоровье и силы для дальнейшей жизни. Он вышел из госпиталя. В просторном и торжественном зале Кремля Шершавин получил из рук Михаила Ивановича Калинина коробочки с орденом Ленина, Золотой Звездой и грамоту на самое высокое звание, какого может удостоиться воин в Советском Союзе. (Юрий НАГИБИН.)
Несмотря, на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "Красная звезда" за 1944 год. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.