Двое друзей однажды отправляются на кладбище самолётов. Обычная прогулка в пустоши вдруг оборачивается необыкновенным происшествием...
Рассказ написан в жанре магического реализма.
Как-то раз ко мне пришёл друг и сказал: «Пойдём на кладбище самолётов!» Я бездельничал, лежал в кровати; приближался полдень, и солнце уже поднялось в небо так высоко, как только возможно, посылая на землю массивный поток жара и суховея.
— Ну, идея неплохая, — ответил я, садясь на изножье кровати. С улицы доносился базарный шум.
— Пабло был там вчера, говорит, с ума сойти можно. Там и военные самолёты валяются.
Валяются, подумал я, это отличное слово для некогда мощной громадины, теперь брошенной где-то на окраине людского мира.
Моего друга звали Хуан; это был среднего роста парень с чёрными, вечно растрёпанными волосами, кудрявая чёлка постоянно свисала с плоского лба и закрывала глаза, потому классическим жестом Хуана стал резкий и короткий взмах головой — кудри подпрыгивали, высвобождая взгляд тёмно-карих глаз, но затем снова сползали. Хуан, не смотря на худощавость, был крепким малым и чёрт побери каким быстрым — в воровских шайках именно ему доверяли умыкнуть что-нибудь с базарного лотка. Сколько не гонялись, Хуана не могли поймать.
— Ладно, идём. Делать нечего всё равно.
Я не стал пить кофе, что обычно делаю, как встаю с постели. Это пристрастие, как мне стало казаться с недавнего времени, грозило перерасти в одну из тех привычек, которые становятся неотъемлемой частью жизни, а именно той самой частью, без которой эту жизнь представить совершенно невозможно. Как биометрия, твой генетический портрет. Перед тем, как выйти из квартиры, я взглянул на окна дома напротив; те были пустыми и черными, и жильцы спали.
Из пыльного и сухого воздуха, рассекаемого нескончаемыми лучами восточного солнца, исходило ароматно-терпкое ощущение полубезумства, из-за которого мне и нравились эти будто бы слепленные из песка городки. Дух вечного мальчишества ходил среди площадей и переулков, радостные улыбки звучали то тут, то там; смерть оставалась здесь неприкаянным гостем. Смерть едва ли не сгарала здесь под прямыми лучами одновременно благого и безжалостного светила. Кожей своей я ощущал пламя, каким терзаем висящий где-то в космосе ярко-оранжевый шар; подумать только, звезда так далеко, но расстояние в мгновение сужается, потому что есть я, который видит свет, чувствует тепло. Мир и человек мгновенны — в этом предложении циркулировали смыслы многих и многих веков: я слышу рой базарных голосов, вижу высеченный светом рельеф улицы, чувствую запах выжженных следов, — и так можно перечислять множество случайностей, и где-то на другой стороне мира люди убивают друг друга и любят, кто-то умирает, кто-то рождается, появляются новые люди из совокупления других людей, и всё это как солнечный луч — близко и далеко в одно и то же время; потому всё мгновенно — всё случается здесь, ни секундой раньше, ни секундой позже.
— Пошли, — позвал Хуан.
— Иду. Пойдём через площадь?
— Ага.
— Отлично. Хоть голову в фонтан окуну, а то жарко, как в преисподней.
Фонтаном горожане называли колодец, выложенный из кусков гранита. Странно, но колодец никогда не пересыхал, в нём всегда была вода, причём плескалась она у самого края. Она всегда была кристально чистой и прохладной. В полдень у колодца было пусто. Я опёрся о влажный гранит и нырнул. Стало гулко и холодно. Вкус протекающей где-то в недрах земли воды поднимался к сознанию и раскрывал картины былых времён; ещё не родился человек, а ветер сплетался с многомудрым покоем безвидных земель; неистовые моря ежечасно свирепели от собственного могущества; вершины гор окидывали терпящим взглядом первозданный мир. Я вынырнул — в ту же секунду всё прекратилось. Хуан стоял поблизости.
— Ну всё, идём, — сказал я.
Скоро городские стены остались позади; мы шли через руины неизвестных крепостей, спустя время мы миновали и их; дальше перед нами лежала каменная пустыня, над которой маревом кипел воздух. Покатыми волнами земля опускалась и поднимаясь, и в какой-то момент в отдалении я заметил, как из-за низкого холма торчат обломки и крылья; силуэты подрагивали внутри солнечного света, и могло показаться, что это не более чем мираж, помутнение рассудка, но чем ближе, тем более явные очертания принимали фигуры самолётов. Земля вокруг кладбища была выжжена, вся покрыта сажей и пеплом. Хуан продолжал бодро шагать, а я сбавил темп. Заметив, что я отстаю, Хуан остановился и спросил:
— Что случилось?
Кладбище было уже совсем близко. Раскуроченные фюзеляжи блестели так ярко, что слепили глаза — мне приходилось прикладывал козырьком руку ко лбу, — а турбины чернели своими недрами, куда свет не попадал.
— Здесь… здесь опасно, Хуан.
С кладбища веяло недобрым чувством.
— Брось! — Хуан продолжал улыбаться. — Здесь интересно!
Ну, во всяком случае, со мной Хуан, с ним нечего боятся.
Солнце окончательно обесцветило небо, не оставив ни грамма синевы. Сухое белое полотно небес ширилось над нашими с Хуаном головами, и кладбище начало выглядеть ещё страшнее. Внутри оно казалось необозримым. Здесь были и военные, и гражданские самолёты; где-то находились вертолёты, один из них лежал к верху дном, подбочившись к «боингу»; смотрелось так, словно вертолёт нежился на солнце, подставив тому своё металлическое брюхо. Везде земля была усыпана осколками стекла и мелким железом и, как на подступах к кладбищу, покрыта пеплом.
— Гляди!
Хуан повёл меня в грузовой отсек какого-то транспортника; он пустовал; корпус был слегка приподнят, и через открытый шлюз виднелось небо. Мы поднялись к шлюзу; было похоже, будто мы выбираемся из пещеры или шахты. Под нашими ногами простиралось кладбище, и с высоты оно не казалось таким уж гигантским; его неровные контуры окаймляла выгоревшая земля, которая смешивалась с бесцветно-серым простором пустыни.
Тревога меня не покидала.
Вдруг раздался клич:
— Эй вы, там! Наверху!
Неподалёку от нас на крыле бомбардировщика стоял человек в военной форме; судя по ней, незнакомец был лётчиком.
— Да! — откликнулся Хуан. — Что вам надо?
— Что вы тут делаете?
— Гуляем, что же ещё!
— Спуститесь, будьте любезны.
Мы спустились, а пилот спрыгнул с крыла. Под ногами хрустел мелкий мусор.
У пилота было сухощавое лицо, небритое, слегка загорелое, а тело — тонким и высоким. Ростом я был выше Хуана, но обращаясь к пилоту, мне приходилось задирать голову.
Откуда здесь взялся этот человек? Какая-то шутка? Всё противилось милому розыгрышу. Этот лётчик — настоящий, стоит перед нами весь из плоти и крови, а форма заношена и испачкана в саже, пыли, масле. От пилота исходил запах авиационного топлива.
Я почему-то был уверен в том, что этот человек — не бродяга и не бездомный.
— Откуда вы? — спросил наконец я. — Как вас зовут?
— Знаете, — задумчиво произнёс пилот, — я и забыл, как меня зовут. Откуда я — тоже не помню. Постоянно слышу рокот двигателя. Когда самолёт заводят. Он не прекращается. Видно, крыша скоро поедет. Я помню свой последний полёт. Он происходил над испанским городом. Шёл бой, и мою машину подбили. Земля быстро приближалась, самолёт нёсся к ней, как пуля. Не думал, что такие скорости вообще возможны.
— Вы здесь живёте? То есть на кладбище? — Хуан кружил вокруг пилота, рассматривая форму.
— В каком-то смысле да.
— Зачем же нужен пилот для самолётов, которые в небо уже никогда не поднимутся?
Пилот промолчал и цепким, пристальным взглядом будто стиснул мою шею, перехватив дыхание. Как никогда мне стало страшно. Я хотел крикнуть Хуану, что мы убираемся отсюда, но всё тело оцепенело, я не мог издать ни звука.
— Поднимутся, — сказал пилот тяжёлым тоном.
Обретя вновь дар речи, я окликнул Хуана, правда, голос был сиплым и очень тихим.
— Пошли отсюда.
— Но, погоди, тут ещё…
Я откашлялся и рявкнул:
— Пошли, я сказал!
Тут же где-то в районе сердца меня стегнули тугим хлыстом; я никогда не позволял себе так разговаривать с Хуаном. Он едва понял, что произошло, но этого хватило, чтобы улыбка как-то сама собой потускнела, а плечи сгорбились. Потупив взгляд, Хуан пошёл за мной, но через несколько шагов за спиной прокричали:
— Поднимутся!
Непостижимое и обжигающее чувство жизни было заключено в этом крике, что и заставило нас остановиться и обернуться. Мы замерли. Лётчик взбежал по длинному крылу истребителя, взобрался на крышу и встал у кабины пилота; он вскинул руки к небосклону и завопил в сторону солнца:
— Поднимайтесь в воздух! Взлетайте!
Пилот продолжал выкрикивать ту же фразу, а тем временем по всему кладбищу стал слышен вой нескольких сот глоток.
Ааааа! — будто не звук, а сам ветер, сам воздух, само биение крови в перетянутых жилах. На окраине кладбища раздался взрыв. Красный зверь взвился над развалинами, окутанный смолящим дымом; что-то исступлённо зарычало, и из пламенеющего нутра со всей силы рванул белый призрак, сбросив с себя, как дух срывает с себя плоть, металл и стекло. Раздался ещё взрыв, ещё и ещё один, и из каждого, рыча и стеная, вырывались белые столпы, устремлённые далеко в небо. Потянуло гарью, в горячем воздухе этот запах дурманил. Я слабел. Хуан вцепился мне в руку. Я увидел, как у него закатились под веки глаза; Хуан приподнял голову, как бы пытаясь увидеть, как переплетаются в виражах воскресшие души.
— Хуан! — Я встряхнул его. — Бежим отсюда!
Кладбище сотрясали раскаты ожившей земли. Я схватил Хуана за руку и буквально поволок его за собой. Разогнаться не удавалось — Хуан почти потерял сознание, я и сам был готов вот-вот провалиться в забытье. Взрывы звучали уже совсем близко.
Собравшись с силами, я взял Хуана на руки и пустился прочь от обезумевшего пилота; грохот раскалённого ветра втянул в себя его истошный рёв.
Меня что-то оглушило. Взор обратился бурлящей, густой пеленой; волна, подобно морской, подхватила меня, разняв с Хуаном, и вынесла куда-то в сторону. Я стал ждать удара. Боли не было. Я упал на землю, а вокруг горели развороченные обломки. Хуан лежал поблизости, лицом вниз. Я отчётливо слышал собственный пульс, а происходящий кругом кошмар отдалился и больше походил на представление. Я видел, как растёт кровавого цвета существо и как дым вьётся в его жирном теле. Это огонь, сказал я себе. Внезапно меня окатила прохлада, как если бы я окунулся в колодец, и из пламени ввысь взметнулся белый призрак.
Лётчик продолжал стоять на крыше истребителя с воздетыми руками. Он напоминал шамана в момент апофеоза какого-то загадочного, тёмного ритуала; охваченное дымом и огнём кладбище на самом деле было вместилищем жизни, каждой жизни, каждого духа, и эти белые призраки — они хранили в себе тысячи и тысячи таких кладбищ, потому что жизни неиссякаема.
Слух вернулся; над головой проплыла туша бомбардировщика. Вслед за ним стремительно пролетела стайка самолётов-разведчиков; не размыкая строй, они взмыли высоко в белизну, вычертив в сиянии солнца собственные фигуры.
Я понял, что эти белые линии были самолётами, душами, отринувшими своё механическое тело, преступившие себя, рвущиеся в солнцу, а может быть, ещё дальше. Небосклон полнился торжествующими душами. От земли до самого края небес пространство дрожало и колыхалось от песен ревущих турбин. Наконец, само небо расступилось; пустота рассеялась и раскрылось жерло, в котором я мог видеть звёзды и созвездия, туманности и отблеск галактик; далёкий, проникнутый чернотой космос дышал пламенем и гарью, которыми дышал сейчас я, и всё его существо пульсировало и содрогалось от вида приближающейся армады; каждое движение его, каждая мысль, даже самая незначительная, была и моей мыслью, моим движением. Всё мгновенно, думалось мне.
Жерло увеличивалось, но затем замерло, зовя к себе освобождённые души. Они описали последние круги над головами смертных и стремглав ринулись в распростёртую грань бессмертия. Гул нарастал. Моё сознание уплывало. Я долго слышал шум. А потом наступила тишина.
***
В город мы вернулись поздно. Уже стемнело. Перед глазами до сих стояла фигура лётчика, взывающего к неусопшим душам самолётов. Везде — огонь, пламя прозрачным стеклом мерцает в лучах солнца, иногда мелькают красные всполохи, словно танцуют. Когда мы пришли в себя, на кладбище было тихо и свежо. Сперва нам с Хуаном показалось, что всё это почудилось, что это было нечто вроде солнечного удара. А спустя секунду лицо Хуана побледнело. Он прошептал:
— Смотри.
От земли к небу по всему кладбищу поднимались инверсионные следы. Белёсый дым густел в предсумеречном воздухе, мягким покрывалом облагая металл и пепел, а кончался он где-то в уже тёмно-синем небосводе. Они, наверное, пытались ухватить, оставить себе последние воспоминания о воспарившем духе.
В молчании мы с Хуаном вернулись в город.
Почти в каждом доме горели окна; люди веселились, каждая улица звучала на свой лад, но везде одинаково бойко и громко. На площади собралась такая толпа, какую я давно не видел; почти все сидели на нагретой за день брусчатке и пили вино, а мальчишки с кувшинами наперевес бегали от одного к другому, разливая напиток по чашам. Хуан отошёл к своей шайке и сел рядом; его спрашивали, где же он пропадал целый день, а Хуан ничего не мог ответить. Он не мог рассказать, что видел сегодня. Он был ещё там, на кладбище, и смотрел на инверсионные следы.
Я пробрался к центру площади. Играла музыка. Вокруг колодца танцевали девушки, все в свободных, ярких платьях, с распущенными волосами и искрящимся взглядом; их крепкие, пышущие здоровьем тела собирали в себе весь трепет и наслаждение восточной ночи; каждое движение тонкой талии, каждый взмах гибких и лёгких рук пленял и очаровывал. Одна из танцовщиц подмигнула мне; я чуть улыбнулся и ополоснул лицо. Ночью вода в колодце становилась ледяной. Я попросил себе чашу и, сев поближе к центру площади, подозвал мальчишку налить мне вина. Как всегда, вино было отменным. Я наблюдал за танцовщицами. Танец искупал их исступлённые страсти, и лица девушек были окутаны счастьем. Смуглая, гладкая кожа манила к себе, просила притронуться к ней, будто сама она не ведает, бесплотна ли она или нет.
Я пил вино, в пьяном полусне вспоминая остервенелый вопль: летите! Жизнь вечна, будь то во плоти или в духе. Но во плоти всё мгновенно, а в духе каждый миг — как разверзнутая в небесах бездна.