9 февраля 1881 года не стало Фёдора Михайловича Достоевского. В Санкт-Петербурге в эту памятную дату пройдут мероприятия, посвящённые писателю:
В Некрополе мастеров искусств Александро-Невской лавры у надгробия великого писателя (13:00)
В Соборе Владимирской иконы Божией Матери на Владимирской площади, который он посещал в последние годы жизни (14:30).
Для меня Кузнечный и Столярный переулок, улица Достоевского, площадь Владимирского собора, Кокушкин мост связаны с именем великого писателя.
Помню, как впечатлила его мемориальная квартира в Кузнечном переулке, где Федор Михайлович провел свои последние годы. Казалось, что там все пропитано духом гения. Детская, гостиная, его кабинет: рабочий стол, лампа, диван и часы, которые остановлены на времени его кончины. Он любил работать ночью, считал это самым плодотворным временем для себя, там был написан роман «Братья Карамазовы» — его последний роман.
Рядом с квартирой находится литературный музей, он небольшой, но очень информативный. На стендах представлены романы Достоевского, история их создания, основные этапы жизни писателя: самый, наверно, тяжелый — его арест и заключение в Петропавловскую крепость.
В Столярном переулке находятся сразу несколько достопримечательностей связанных с писателем. Это и квартира, где он жил и дом который является прототипом из романа "Преступление и наказание" и конечно Кокушкин мост, который фигурирует в первом абзаце роман.
Для себя я открыла Достоевского в зрелые годы, сейчас читаю его "Дневники писателя" и мемуары Анны Достоевской "Воспоминания жены писателя ". Анна Григорьевна рассказывает каким он был в семейной и частной жизни. Писала она их уже преклонном возрасте. "Живя в полнейшем уединение, не принимая или принимая лишь отдаленные участие в текущих событиях, я мало-помалу погрузилась душою и мыслями в прошлое, столь для меня счастливое, и это помогало забыть пустоту и бесцельность моей теперешней жизни."
Отрывок из книги:
1879 год.
"На пасхальных праздниках (3 апреля) в Соляном городке состоялось литературное чтение в пользу Фребелевского общества; на нем Федор Михайлович прочел «Мальчика у Христа на елке». Ввиду того, что праздник был детский, муж пожелал взять на него и своих детей, чтобы они могли услышать, как он читает с эстрады, и увидеть, с какою любовью встречает его публика. Прием и на этот раз был восторженный, и группа маленьких слушателей поднесла чтецу букет цветов. Федор Михайлович оставался до конца праздника, расхаживая со своими детьми по залам, любуясь на игры детей и радуясь их восхищению доселе невиданными зрелищами.
На Пасхе же Федор Михайлович читал в помещении Александровской женской гимназии в пользу Бестужевских курсов. Он выбрал сцену из «Преступления и наказания» и произвел своим чтением необыкновенный эффект. Курсистки не только горячо аплодировали Федору Михайловичу, но в антрактах окружали его, беседовали с ним, просили высказаться о разных интересовавших их вопросах, а когда в конце вечера он собрался уходить, то громадною толпой, в двести или более человек, бросились вслед за ним по лестнице до самой прихожей, где и стали помогать ему одеваться. Я стояла рядом с мужем, но стремительно бросившаяся толпа меня оттеснила, и я осталась далеко позади, уверенная, что муж без меня не уедет. Действительно, надев пальто, Федор Михайлович оглянулся и, не видя меня, жалобным голосом проговорил: «Где же моя жена? Она была со мной. Отыщите ее, прошу вас», — обращался муж к окружавшим его почитательницам, и те дружно принялись выкрикивать мое имя. К счастью, меня не пришлось долго звать, и я тотчас подошла к мужу.
В конце книги она пишет о том, как благодарна их четырнадцатилетнему союзу, который, считает, прошел в полной душевной гармонии друг к другу.
"Действительно, мы с мужем представляли собой людей «совсем другой конструкции, другого склада, других воззрений», но «всегда оставались собою», нимало не вторя и не подделываясь друг к другу, и не впутывались своею душою — я в его психологию, он в мою, и таким образом мой добрый муж и я — мы оба чувствовали себя свободными душой. Фёдор Михайлович, так много и одиноко мысливший о глубоких вопросах человеческой души, вероятно, ценил это моё невмешательство в его душевную и умственную жизнь, а потому иногда говорил мне: «Ты единственная из женщин, которая поняла меня!»
