Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 3.
Ольга обняла брата за плечи.
– Никит, ты если помочь чем-то хочешь – ты тут это можешь сделать. Вон сколько мужиков поуходило – найдется и для тебя работа.
И работа нашлась – мобилизовали почтальона Федора Захаровича. В тот же день, когда он уехал в город, к ним явился председатель. Был он чрезвычайно хмур и немногословен. Уселся за стол в горнице, посмотрел на Ольгу и Никитку, на Анну Власовну, и спросил:
– Как живешь – можешь, Власовна?
– Помаленьку – ответила та сухо.
– От Прохора вестей ишшо не было?
– Нет... Обещал написать, как в какую часть попадет.
– Тут у нас оказия – почтальона-то нашего забрали на фронт... Да и ожидаемо это было... И я подумал – может, Никитка возьмется почту возить? А я ему трудодни начислю... Три деревни без почтальона остались... Вам не лишние будут, трудодни-то... До райцентра на лошади с телегой, да обратно, раз в два дня. Но может когда че привезти понадобиться оттуда, или туда увезти...
– Умаете вы парня – покачала головой Анна – тяжести таскать...
Часть 3
Родители еще не спали, когда она вошла в дом, да Ольга на это и не рассчитывала – в первый раз ее дома не было целый день, и она никому не сказала, куда отправилась. Потому сейчас ожидала нагоняя от отца и матери.
Вошла в дом, остановилась у стены напротив стола и оперлась о нее. Они сидели за столом, Никитка, видимо, уже спал.
– Ты где была, шлендра? – спросил отец грубым голосом, вырастая над столом – в такие года – и по ночам шастать? А потом слухи по деревне, да?
Но вдруг всмотрелся в лицо дочери и опустился на стул, повернул растерянное свое лицо к жене.
– Анька, а че у ей с глазьями? Реветь, что ли?
Анна подошла к дочери, всмотрелась ей в лицо, спросила тихо:
– Олюшка, тебя нешто обидел кто?
– Нет, мама. Я ездила в город – ребят проводить.
– А пошто нам не сказала? – спросил отец – ты ж Сеньки невеста, и правильно поехала, значится. Проводила жениха...
– Папа! – вскричала Ольга – если ты мне еще раз про Сеньку скажешь... Я... Я из дома в город уйду! Поступлю там на военный завод и буду работать! Хоть пользу стране принесу! И провожать я ездила Илью, а вовсе не Сеньку!
– Ольга! – отец встал и стукнул кулаком по столу – я тебе уже говорил – это не обсуждается! Или ты отца ослушаться хочешь? Гнева Господнего не боишься?! Сенька вернется – и вы поженитесь, слышишь?!
Он видимо решил, что как и раньше дочка подчинится ему, но не тут-то было.
– Не пойду я за него! – прошипела Ольга со злостью, и карие глаза ее полыхнули темным пламенем – хоть убей – не пойду! А будешь заставлять... будешь заставлять... я председателю доложу, что ты яму выкопал и продукты туда спрятал!
Мать охнула и прижала ладонь ко рту, отец так и застыл, глядя на Ольгу и хлопая глазами, а она, кинув взгляд на родителей, убежала в свою комнату.
– О! – отец показал вслед ей деревянной ложкой – гляди-ка, вырастили на свою голову доченьку! Она уже родному отцу грозит! А все твое воспитание!
– А чего ты ее с этим замужеством одолел, Прохор?! – взъелась Анна Власовна – не трожь ты девчонку, заради Христа!
– Я о ее будущем пекусь, а ты нет, чтобы поддержать, паскуда... Хоть бы сгинул этот Илья в краях дальних...
– Да угомонись уже! Сам про Господа говоришь, и сам же грех на душу берешь! Олька сама разберется, как ей жить!
Плюнув с досады, отец вышел из дома во двор, бормоча про себя: «Нет, она батьке еще грозится, что председателю сдаст, вот же чертовка!».
Потянулись тоскливые, тяжелые дни ожидания, дни предчувствия того, что скоро отголоски войны придут и в их края, и тогда... Что «тогда», Ольга и сама не понимала... Она делала всю привычную работу по дому, гоняла коз на дальний луг, там укладывалась на траву и смотрела в небо, в свободное время бегала туда, где они обычно встречались с Ильей, и словно искала его там.
А того свободного времени было все меньше – занимала работа в колхозе на полях до позднего вечера, работать старались, покуда тяжелые сумерки не упадут на землю. От летнего зноя не спасали ни платки на головах, ни покрытые плечи, ни то, что в перерывах между работой бегали они купаться на Камышовую... Казалось, сама природа сердится на них за что-то, и в такое тяжелое время добавляет тяжести своей жарой.
Из-за работы в колхозе Ольга старалась и дома бывать меньше – не могла видеть и слышать ворчание отца, который после того, как она высказалась ему, старался обходить ее стороной и словно стал побаиваться ее, что ли...
– И че тебе этот колхоз? – ворчал он иногда, но делал это скорее из вредности, чем хотел настоять на своем – лучше бы дома че сделала лишний раз!
Подняла на него серьезный взгляд своих карих глаз:
– Я дома мало делаю? А как трудодни мои получать – так ты тут как тут!
Он промолчал тогда, ничего не сказал и снова почувствовал, что стала его Ольга серьезнее, чем раньше была – и улыбается реже, и какая-то взрослость появилась в глазах, тоска... Знал он, по ком тоскует она, и искренне хотел, чтобы Илья назад не вернулся.
«Пусть бы на фронте нашел себе молодуху – думал он – зачем ему наша Олька? Прицепился, что твой клещ! Господи, ослобони от таких женихов...».
Постепенно с фронта начали приходить вести, которые были не совсем радостными и радужными. Ольга, затаив дыхание, когда заставала очередное выступление по радио на столбе возле сельсовета, вслушивалась в то, что говорили, словно лелеяла надежду, что вот сейчас, по радио, скажут что-то об Илье, хотя она понимала, что такого не может быть. А когда почтальон привозил из города газеты, она старалась первой унести домой темный листок с неровным шрифтом и прочесть там в одиночестве. В разных военных терминах понимала она мало, но сердцем чувствовала в строках, которые читала, тревогу и беспокойство.
Также внимательно прислушивалась она к разговорам стариков и мужчин, которые хоть чуть-чуть что-то понимали в том, что происходит на фронте.
Бывало, остановится Лука Григорьевич с тем же почтальоном, Федором Захаровичем, посреди улицы, и можно было услышать их разговор. Тогда и подростки как-то сразу появлялись рядом, и Ольга, если шла мимо, останавливалась и прислушивалась.
– Че слышно, Григорич?! – спрашивал Федор Захарович.
– Да вот, Захарыч, не знаю я даже, как тут кумекать... Отступают пока наши-то... Все тока началось, а они уже... Эх... Сильна говорят, армия у того Гитлера, будь он неладен! Да еще вот, пишуть тут, что какие-то там япошки – его союзники, будто тоже должны в войну вступить... Тысячная – он поднял к небу указательный палец и выговорил по слогам незнакомое слово – кван-тун-ска-я армия стоит на Тихом океане, ждут, мол, когда можно будет напасть, что ли же... Говорят, дивно те японцы жестокие...
– Да не тушуйся, Григорич, русские люди – то сила, скоро побегут немцы, портки теряя, в свои немецкие земли!
– Прежде чем побегут, наших всех мужиков заберут, однако... Против такой силищи сколько народу надо... Парни вот ушли молодые, кому восемнадцать стукнуло – сначала, говорят, месяца два будут они в какой-то части, а уже потом на фронт отправятся. Да и у нас еще неизвестно че будет, тут, в тылу. Трудодни скорее всего, повысят, оно и понятно – фронт кормить надо...
Такие разговоры волновали и бередили умы молодежи, вслед за надеждой на то, что врага с земли русской выкинут быстро, пришло осознание, что все серьезнее, чем казалось с самого начала.
Только через месяц получила Ольга первое письмо от Ильи. Схватила его, поймав прямо на улице почтальона Федора Захаровича, спрятала в вырез на груди и кинулась на старый колхозный сеновал. Прижав ладошки к горячим щекам, распечатала треугольничек с пляшущим, таким знакомым почерком, вчиталась в родные строки: «Голубушка моя! Зоренька ясная! Все время думаю о тебе, Олюшка, все вспоминаю зори наши на речке, когда ты от своих сбегала поутру, чтобы рассвет со мной встретить, закаты на лугу, наши с тобой разговоры и как книги мы читали... Помнишь ли?»
Все помнила Ольга, ничего не забыла... Писал Илья, что пока они при военной части находятся, очень быстро обучают их всему, что должны они знать, а через два-три месяца обещают их уже на позиции отправить, туда, где предстоит настоящая встреча с врагом, живым, реальным и очень опасным...
«В нетерпении я, Олюшка, скорее бы уже туда, да бить там этих немцев изо всех сил, бить так, чтобы ни одного живого не осталось... Слухи с фронта пока безрадостные идут, Оленька... Уже столько мирных полегло, а это только первые месяцы войны. Никого они не жалеють – ни детей малых, ни баб...».
Как не крепилась Ольга, а в конце письма расплакалась, слезы капали на листок бумаги с родными строчками, она схватила его, стала оттряхивать, а потом читала снова и снова, стараясь поцеловать каждую буковку в отдельности. Письмо ответное писала полночи при свете керосиновой лампы у себя в комнате, на следующий день отдала дяде Федору, который обещал в целости и сохранности до почты в райцентре его доставить.
Первая волна мобилизации у них в деревне началась через месяц. Сначала мобилизовали всех оставшихся молодых в возрасте восемнадцати и старше, потом стали забирать мужиков. Забирали не скопом, постепенно...
Как-то раз к ним домой пришел Лука Григорьевич. Рассеянно оглядел двор, прошел в горницу, опустился на лавку.
– Анна! – позвал хозяйку – позови давай Прохора-то!
Прохор вошел с улицы – он как раз орудовал на огороде – присел к столу, обтер руки ветошью и спросил:
– Че доброго скажешь, Григорич?!
– Да сейчас разве добрые-то вести есть, Прохор?! Сейчас с добрыми вестями не ходят...
Ольга, которая тоже в этот момент была дома, насторожилась.
– Тут слух идет, что продналог введут, да денежный еще... Индивидуально по дворам глядеть будут... Ты, Прохор, зажиточный у нас, так я хотел сказать – добро-то прятать не вздумай, найдут – крепко попадешь!
– Да что ты, Григорич? Какой я зажиточный-то? Придумаешь тоже! Я не меньше других свои трудодни в колхозе вырабатываю, так что ты тоже... напраслину-то не гони на меня! У меня вон – на руках от мозолей живого места нет!
– Ну, ты не прибедняйся! Муки ты нонче в закрома ссыпал достаточно! А чушку в город скажешь не возил продавать? И зимой на кабана ходили – тожеть не было такого?!
– А детишков я чем кормить должон? – взвился Прохор – ты бобылем живешь – краюшку хлеба жуешь, а у меня два рта и жинка впридачу.
– Я тебя предупредил, Прохор! Щас не о собственном желудке думать надо, а о том, как совместными усилиями фрица побороть!
– Да нет у меня лишнего-то, на, посмотри! – Прохор распахнул дверь дома, а потом открыл чулан – вон, в коробе-то, муки горсть! Ты глянь, глянь!
Но Лука Григорьевич встал и, не глядя на Прохора, вышел из дома.
– Зажимают – произнес Прохор – со всех сторон зажимают...
Он схватил сам себя за волосы и опустился на лавку. Анна Власовна подошла к нему и стала гладить его по голове.
Ночью Ольга слышала, как о чем-то разговаривали в своей комнате мать и отец, ругались шепотом, потом мать плакала, а отец старался успокоить ее, говорил вкрадчиво, словно уговаривал на что-то.
Через пару дней, вернувшись домой, она обнаружила мать плачущей на крыльце.
– Мамка, че случилось? – спросила она – че-то с Никиткой?
– Отца мобилизовали – ответила мать, вытирая покрасневший нос – и собраться не дали, как положено. Сказали, мы на машине, сразу увезем... Быстрее собрала его, еды с собой дала, и забрали его, родимого.
Мать заплакала, запрокинув голову, зарыдала... Ольге тоже было нелегко – как они тут теперь, без отца будут. Как Никитка, как мама... А если... Слух идет, что и девчат будут забирать... Она, Ольга, и не отказывается, и не боится, но страшно оставлять маму и брата одних...
Мать плакала несколько дней и все никак не могла успокоиться, ее даже трясло в рыданиях, и Ольга, будучи еще совсем молоденькой, не понимала такой вот реакции... Словно бы мать не совсем по отцу страдала, а как будто боялась чего...
А еще через пару дней, они с Наташкой, задействованные на обработку капусты на полях и стоя рядом друг с другом, разговорились.
– Наташ, ты че-то сама не своя – сказала подруге Ольга.
– Тятьку забрали вчера – мрачно ответила та – вернее, не забрали, а повестку вручили, в город они все вместе поедут... Несколько человек... Григорич опять «Газик» стребует, чтобы всех сразу...
– Моего тоже два дня назад мобилизовали... Даже собраться путем не дали – увезли...
– Да? – удивилась Наталья – странно...
– Почему?
– Потому что они и моего папку спрашивали, знает ли он что-то про Прохора Петровича Забелина, мол, жена его сказала, что он сам собрался и в военкомат уехал, в город, добровольцем... И как раз два дня назад.
– Вот как? – удивилась Ольга – а мне мамка сказала, что его забрали...
– Может, волновать не хотела, что сам ушел?
– Может быть... А что еще известно?
– Они ходили к председателю, тот им сказал, что твой отец был у него накануне того, как в город податься, просил лошадь до города, а Федор как раз туда повез что-то, вот и отвез твоего батьку. Спросили и у Федора, он ответил, что отца твоего у вокзала высадил...
Ольга нахмурилась и поправила платок. Странно все это было – зачем мать соврала, что отца мобилизовали? Почему было не сказать, что он сам ушел? Разве он совершил что-то плохое? Ольга ни раз слышала, что мужики или парни молодые уходят вот так – садятся на первый же паровоз в сторону западного фронта и едут добровольцами. Так чего же так испугалась мать?
Никитка подсел к ней, когда она пришла домой и спросил:
– Оль, может, мне тоже на фронт сбежать?
– Дурак, тебя не возьмут никуда! Пендюлей вставят и отправят назад домой. Мужиков-то взрослых некоторых не берут, а тебя возьмут!
– Это пока не берут. Говорят, скоро и косых, и горбатых брать будут.
– Дурак ты, Никитка! В деревне хоть какие-то мужики должны остаться – как без них пахать или сеять, а если бандиты какие или еще какая работа, которую бабы сделать не смогут. Все равно кого-то оставят.
– Ага, оставят... Григорича, потому что он хромой, деда Куприяна, потому что ему сто лет в обед, и Мишку – дурачка, потому как он дурачок.
Ольга обняла брата за плечи.
– Никит, ты если помочь чем-то хочешь – ты тут это можешь сделать. Вон сколько мужиков поуходило – найдется и для тебя работа.
И работа нашлась – мобилизовали почтальона Федора Захаровича. В тот же день, когда он уехал в город, к ним явился председатель. Был он чрезвычайно хмур и немногословен. Уселся за стол в горнице, посмотрел на Ольгу и Никитку, на Анну Власовну, и спросил:
– Как живешь – можешь, Власовна?
– Помаленьку – ответила та сухо.
– От Прохора вестей ишшо не было?
– Нет... Обещал написать, как в какую часть попадет.
– Тут у нас оказия – почтальона-то нашего забрали на фронт... Да и ожидаемо это было... И я подумал – может, Никитка возьмется почту возить? А я ему трудодни начислю... Три деревни без почтальона остались... Вам не лишние будут, трудодни-то... До райцентра на лошади с телегой, да обратно, раз в два дня. Но может когда че привезти понадобиться оттуда, или туда увезти...
– Умаете вы парня – покачала головой Анна – тяжести таскать...
Она не успела договорить, как Никитка выступил вперед.
– Дядь Лука, я согласный... Вы мамку не слухайте, она расстроена очень из-за того, что папка на фронт ушел, переживает... Я буду почту возить...
Ольга улыбнулась про себя – вот и братишка ее при деле, вырос... Скоро полетят солдатские письма домой к своим родным и близким, и Никитка станет полезным обществу и людям.
– Вот видишь – улыбнулась она брату после их разговора с председателем – я же говорила тебе, что найдется и для тебя работа. И ты что-то для страны будешь делать, для людей...
– Я на фронт хотел – буркнул Никитка – к отцу...
– Да ладно тебе... Дай Бог, война кончится скоро, и тятька назад вернется. Никит – лицо девушки зарделось нежным румянцем – мне Илья писать будет...
– Да знаю я! – брат пригладил ершистую макушку – все отдам, как положено...
– Мамке только не говори сильно-то уж... А то она за отца переживает, а тут еще если про Илью узнает чего...
– Да ладно, не переживай, не узнает. Я ей не скажу.
Скоро Ольга получила от Ильи еще одно письмо. Оно было таким же наполненным нежностью и желанием поскорее разбить врага и вернуться домой. Его она прочитала на поле, таясь даже от Наташки, и тут же решила, что вечером напишет ответное письмо. В своем Илья просил ее в ответ описывать все, что происходит в ее жизни, все мелкие и крупные деревенские подробности, кого мобилизовали, кто сам ушел, кто чем на деревне занимается... Скрепя сердце, Ольга написала ему о том, что и его отца, дядьку Митяя, не так давно забрали на фронт.
Вставали они утром рано, когда пели свою первую песню неугомонные петухи. Матери вставать было тяжело, она и так укладывалась позднее всех, и иногда Ольга слышала, как плачет она по ночам. Девушка понимала, что плачет мать об отце, от которого до сих пор не было письма, и которого на деревне называли героем – вот, мол, не стал мобилизации ждать, ушел сам, добровольцем, пример с такого брать надо...
Как-то за завтраком Никитка, поедая на скорую руку молоко с мелким крошевом хлеба, сказал:
– Мне седни тятька привиделся...
– Как это, сынок? – спросила мать, уставившись на Никитку. Ольга заметила, что лицо ее побледнело.
– Я ночью на двор пошел, а он будто стоит у бани, руки раскинул... А потом зашел за баню, и как растаял.
Мать, как показалось Ольге, вздохнула с облегчением.
– Это тебе со сна привиделось. Скучаешь ведь...
– Ага – Никитка дожевал и принялся собираться – ладно, пошел я.
Ночью того же дня Ольге не спалось. Она слышала, как совсем поздно, когда луна на небе стала огромной и приобрела сливочно-желтый цвет, мать встала, протопала в горницу и принялась там что-то собирать, а потом направилась к двери, взяв с собой керосинку.
– Мам – тихо позвала Ольга – ты чего? В такую темень-то куда?
– На двор я, дочка. Да курям седни забыла дать – целый день голодные сидят. Голова садовая – памяти совсем не стало. Ты спи, доченька!
Ольга пожала плечом, повернулась на бок и довольно быстро заснула.
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.