Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 2.
– Илья... а если... мне даже подумать страшно!
– Олюшка, помнишь, мы с тобой книжки читали? Про чапаевцев, про Минина и Пожарского, про Павку Корчагина. Помнишь? Ты помнишь тех героев, Олюшка? Так вот они ничего не боялись, и я тоже не боюсь, Ольга. Всем сейчас надо на защиту Родины встать, никто не должен остаться равнодушным в стороне.
– Илья, а если я с тобой, на фронт?
– Нет, Олюшка, здесь будь, отсюда мне помогай, мне отрадно будет знать, что ты жива, здорова и ждешь меня. Я писать тебе буду, Оля! И ты мне пиши.
Ольга плакала, когда он говорил, плакала, потому что понимала – жизнь их никогда больше не будет прежней. И перед ней сейчас совсем не тот смешливый мальчик, каким был Илья всего сутки назад, перед ней сейчас – настоящий мужчина, готовый к трудностям, лишениям и всему тому, что несет за собой это страшное слово – вoйна.
Она долго еще рыдала, уткнувшись ему в грудь, и не могла успокоиться, ей было стыдно за свою слабость и своеволие, а он, сидя рядом с ней, выглядел таким сильным и самостоятельным, что ей даже было больно смотреть на него такого. Вчерашние мальчишки и девчонки стали взрослыми за несколько последних часов.
Часть 2
Она решила подождать еще немного, даже привстала из высокой травы, вглядываясь в ту сторону, откуда должны были появиться ребята, но тропинка была пуста. Что же делать? И почему Илья не появился? Неужто обманул ее – а она и поверила, как дурочка! А сейчас сидит где-нибудь там и ржет себе, что твой молодой жеребец!
Нет, Илья на такое точно не способен! Он, если сказал, так и сделает, подлянки он никому не устраивает, тем более, ей, Ольге.
А может быть, он передумал? Передумал и не хочет уже бежать с ней, Ольгой, в город. А что еще хуже – вот взял и разлюбил ее за эту самую ночь. Тогда ей только одно остается – со своим узелком сигануть в Камышовую, и будь, что будет!
А может – отец его как-то узнал о побеге и остановил Илью? Или мать... Узнали, что он и Олюшку с собой взять решил, да еще пуще рассердились, может, заперли его дома.
Нет, больше ждать было невозможно, и Ольга, сорвавшись с места, побежала в сторону деревни. Она должна была поговорить с Ильей и выяснить, что произошло такого, что его остановило?! Бежала, не чувствуя под собой ног, по дороге, на въезде в деревню, спрятала в дупло старого дерева узелок с вещами, кинулась бежать дальше.
Деревня будто вымерла – ни звука, ни говора людского. Дома у Ильи никого нет – в проушины, вместо замка, наспех вставлены две палочки, и дальше в домах словно бы никого и нет.
А со стороны сельсовета, в котором уже не первый год председательствует хромой Лука Григорьевич, какие-то звуки раздаются. Ольга кинулась туда, и не ошиблась – вся деревня, казалось, собралась под старым динамиком на столбе около сельсовета. Все почему-то молчаливые, серьезные, лица - словно застывшие каменные маски. И дети тут, и взрослые... Вон, и Илья стоит, рядом с Алешкой... А из динамика хриплый голос, искаженный многокилометровой связью, вещает что-то не совсем пока понятное.
«Фашистские войска атаковали наши границы... Наше дело правое! Победа будет за нами!... война советского народа против немецко-фашистских захватчиков...».
Что же это такое? Что говорит этот незнакомый стальной голос, и почему он говорит про это так, что кровь стынет в жилах и дыхание останавливается? Неужели... неужели всем им грозит страшная, неминуемая беда, которая пришла и постучала в каждый дом, коснулась каждой семьи... Именно поэтому у мужиков и баб скорбные, серьезные лица, – бабы вытирают глаза концами платков, мужики сняли свои кепки и фуражки - именно поэтому застыли в ожидании чего-то и детишки, которые, наверное, даже понять сейчас не могут, что именно происходит...
Ольга осторожно пробралась сквозь толпу поближе к Илье, встала за его спиной и незаметно коснулась рукой его руки. Он скосил глаза в сторону, увидел ее и прошептал:
– Олюшка... Прости меня... прождала, да? Мы уже столько времени тут слушаем, ждем, что еще скажут, Оля...
– Илюша... что случилось?
– Война началась, Оленька, война... Давай днем, как и всегда, на лугу встретимся, ладно? Не могу сейчас тебе ничего сказать...
– Хорошо – она снова коснулась его руки, почувствовав живительное ее тепло, и отошла от него, так как мать Ильи, тетка Прасковья, уже бросала на них недоброжелательные, злые взгляды.
Голос в радио еще что-то говорил, потом слышались какие-то булькающие звуки, потом зазвучала песня, и Ольга, кинувшись сначала к старому дуплу, забрала свой узелок и побежала домой.
Скоро вернулись и ее родные, у всех был растерянный и какой-то жалкий вид. Мать собрала на стол какую-то еду, Ольга с Никиткой, не глядя на взрослых, уселись за стол и стали пить молоко с хлебом, который только утром испекла мать. Ольга все боялась, что родные заговорят про ее исчезновение, но они, похоже, даже не заметили этого.
Отец перебирал руками перо зеленого лука на столе, его крупные пальцы в мозолях подрагивали и вообще, вид у него был такой, словно он абсолютно не знал, что делать.
– Мобилизовывать будут наверное – сказал наконец, и звук его голоса необычно звонко разнесся по тихому дому.
– Можа, и не будут – сказала Анна – молодых, можа...
Отец вдруг шваркнул кулаком по столу так, что подскочила деревянная плошка с вареными яйцами.
– «Молодых»! – передразнил он жену – ты слышала, какая там силища, у того Хитлера, будь он неладен?! Куда нам супротив него? Перебьют ту молодежь, как орехи пощелкают, и пойдут по старикам! А на хозяйство кого оставят, на пахоту? Дитев, да женщин?! Какие с них хозяйственники? По миру пустят коров, свиней, да кур, землю парную не вспашуть! Эх...
– Прохор, да погоди ты! – начала Анна. Она тоже была не робкого десятка, и зная вспыльчивый характер мужа, всегда находила средство, чтобы его урезонить – еще никто никого не забираеть, а ты уже кричишь, как тот вепрь!
Прохор Петрович некоторое время о чем-то думал, потирая лоб, потом сказал тихо:
– Надо, матка, в огороде яму выкопать, да поболе. Там, где заросли сидять елок да пихты...
– Для чего? – спросила Анна.
– «Для чего»! – снова передразнил ее муж – вона, гляди, че делается – война, понятно тебе? Счас опеть по дворам ходить начнуть – собирать налоги, да зерно, да хлеб. Слышала, небось, че из говорилки тот вещал – все для фронту, все для победы! Будто не знаешь, что это значит!
– Скотину тоже в яму спрячем? – несмело проговорил Никитка. Ольга прыснула, а отец стукнул кулаком по столу.
– Цыц! Разговорился! Смотри, как бы тебя на тот фронт не погнали.
– Отец! Ты чего говоришь? – Анна, осторожно озираясь, мелко и часто перекрестила грудь – он же малявка ишшо!
– Ну и че! Некого гнать станет – и за малявок возьмутся! А яма вот для чего – надобно туда какие-никакие запасы спрятать. Муку там, сахар... А то без порток оставят и без жратвы. Давай-ка, Никитка, прямо седни с тобой ту яму рыть зачнем...
На том и порешили. Ольга же дождаться не могла, когда она сможет увидеться с Ильей и поговорить с ним, выяснить, что же теперь делать им с их побегом, с их чувствами и любовью. Сейчас, когда пришла эта неожиданная весть о такой страшной, такой вроде бы далекой по расстоянию, но такой близкой, войне, Ольге казалось, что вся жизнь перевернулась с ног на голову.
Даже отец, который раньше выглядел таким сильным и смелым, сейчас, казалось, напугался этой предстоящей неизвестности.
Она старалась по-прежнему делать все домашние дела, но мысли не давали покоя, роились настойчивыми мухами в голове, было одновременно и страшно, и больно, и хотелось плакать от той неизвестности, что ждала впереди.
Еле-еле она дождалась того времени, когда они встречались с Ильей на лугу, и быстро побежала туда, тихонько выскользнув из дома.
– Илюша! – он подхватил ее в свои объятия, не так, как раньше, лицо его было серьезным, он не смеялся, смотрел встревоженно, и даже улыбка, которую так любила Ольга, теперь не освещала его лицо.
– Олюшка! Милая моя! Как хорошо, что пришла ты! Как у вас дома?
– Отец яму рыть собирается – с какой-то злостью сказала Ольга – продукты прятать, а то, говорит, обдерут, как липок! И боится чего-то, эту боится, как ее...
– Мобилизацию – горько усмехнулся Илья.
– Ну да, ее самую.
– Олюшка, послушай – он стал опускаться в густую траву, чтобы сесть, и потянул ее следом – завтра мы с Лешкой и еще несколькими ребятами едем в военкомат...
– Как? – прижала побелевшие кулачки к груди – Илья, тебе ведь в армию только по осени, в осенний призыв!
– Нельзя так сейчас, Ольга, нельзя! Надо Родину защищать, лишними люди не будут, потому мы с Лешкой твердо решили, что едем завтра. Лука Григорьич обещал с машиной помочь, так что должны мы ехать, Оля!
– Илюша, а как же я? – спросила она тихо.
– А ты здесь будь, меня жди. Закончится война – я приду, и мы поженимся, ни у кого спрашиваться не будем.
– Илья... а если... мне даже подумать страшно!
– Олюшка, помнишь, мы с тобой книжки читали? Про чапаевцев, про Минина и Пожарского, про Павку Корчагина. Помнишь? Ты помнишь тех героев, Олюшка? Так вот они ничего не боялись, и я тоже не боюсь, Ольга. Всем сейчас надо на защиту Родины встать, никто не должен остаться равнодушным в стороне.
– Илья, а если я с тобой, на фронт?
– Нет, Олюшка, здесь будь, отсюда мне помогай, мне отрадно будет знать, что ты жива, здорова и ждешь меня. Я писать тебе буду, Оля! И ты мне пиши.
Ольга плакала, когда он говорил, плакала, потому что понимала – жизнь их никогда больше не будет прежней. И перед ней сейчас совсем не тот смешливый мальчик, каким был Илья всего сутки назад, перед ней сейчас – настоящий мужчина, готовый к трудностям, лишениям и всему тому, что несет за собой это страшное слово – война.
Она долго еще рыдала, уткнувшись ему в грудь, и не могла успокоиться, ей было стыдно за свою слабость и своеволие, а он, сидя рядом с ней, выглядел таким сильным и самостоятельным, что ей даже было больно смотреть на него такого. Вчерашние мальчишки и девчонки стали взрослыми за несколько последних часов.
– Я проводить тебя поеду – сказала Ольга, успокоившись – попрошу – меня возьмут в машину. А теперь иди – тебе отдыхать надобно и собраться. Матка-то твоя что говорит?
– Ясно, что – воет. Не пущу, говорит, никуда тебя, или за тобой на коленках поползу до того фронта. Мать, что тут скажешь...
Ольга это понимала – эту вот, остервенелую реакцию матерей на заявления сыновей, что они сами завтра отправляются в военкомат. Любая мать хочет для своего ребенка жизни, и жизни счастливой, спокойной. А тут – как обухом по голове, и теперь смириться надобно, что уйдут завтра сыновья неизвестно куда. А вернутся ли? И как, ну как можно с таким смириться?! Потому и валяются в ногах у сынах, и молят... сами не понимая, о чем. Знают ведь, что не остановят, потому молят об осторожности, о том, чтобы берегли себя...
– Илюша, а может, призыва все-таки дождаться? – несмело спросила Ольга.
Он поиграл желваками, лицо построжало.
– Нет, Оленька, не вижу смысла. Идти надо, чем раньше, тем лучше. В связи с войной и раньше могут призвать, так что сами пойдем. Ты жди меня, Ольга, я тебе обещаю, что вернусь обязательно, слышишь?! Вернусь живой и здоровый...
Он обнялись крепко, прежде чем проститься до завтра, Ольга все не могла разомкнуть рук, все крепче прижимала Илью к себе, чувствуя, как огромная боль и чувство острого одиночества растет в ней. Илья еще не уехал, а она уже почувствовала, как же ей будет тяжело без него.
Вечером, сидя при свете маленькой керосиновой лампы в своей комнате, Ольга снова и снова мысленно возвращалась к разговору с Ильей, и снова думала о том, что прав он – Родина в опасности, значит, надо идти. И она, Ольга, хотела бы следом за ним отправиться на фронт – тоже храбро воевать, бить врагов, быть сестрой милосердия, и быть с ним рядом, плечом к плечу...
Но страшно было оставить маму, отца и Никитку. Она и здесь найдет, чем помочь фронту, и будет ждать Илью, верно и преданно, и уж точно не пойдет замуж ни за какого там Белова.
Она слышала в горнице разговор отца и матери.
– Сенька тожеть завтра с парнями уезжаеть – говорил отец, жуя кусок хлеба – дурачок. Мамка евонная остановить его пыталась, да рази они слухають? Вот, сказал, хоть убегом, да уйду. Не успели девку замуж отдать...
– Да какой тут замуж, Петрович? – сердито спросила мужа Анна – не сегодня-завтра заваруха начнется, а ты все об Олюшкином замужестве печесся. Успеет еще, никуда замуж от нее не денется.
– Дура ты баба! Одно дело – в девках сидеть, и совершенно другое – мужа ждать. Почет и уваженье будет, как солдатке... А если еще и дитенком успеет разжиться...
– Вот че несешь, дурачок!
Анна Власовна, не выдержав разговоров мужа, вышла из дома.
– Кур бы надо порубить – услышала Ольга рассуждения отца – все одно – заберуть...
Сейчас ей казались противными его рассуждения о еде и хозяйстве – такая опасность нависла над всей страной, молодые вон, сами на фронт бегут, а он... о харчах рассуждает.
Она спала эту ночь беспокойно, снились ей сны такие, от которых в дрожь бросало, плакала она в этих снах, и не хотелось верить, что все, что происходит с ними – происходит в реальности. Слишком суровой и тяжелой была та реальность, чтобы сразу ее вот так признать.
Утром подскочила чуть свет и кинулась к сельсовету. Потом три часа они тряслись по пыльной дороге в стареньком «Газике» – ей уступили место в кабине водителя, а все ребята вместе с председателем уселись в кузов.
В город приехали поутру, ребята сразу отправились в военкомат, возле которого уже толпился народ. Они долго не выходили оттуда, а когда появились, лицо Ильи выражало решимость. Ольга, чувствуя в душе необычайный холод, поняла, что сегодня они расстанутся... может быть, навсегда...
– Сегодня едем... Проходной паровоз, так что мы довольно скоро попадем сначала ненадолго в одну из частей, где нас всему обучат, а потом и на фронт. Вот, обмундирование выдали. Сказали быть на вокзале всем к семи вечера. Тут негде держать, народу вон сколько.
– Пойдемте куда-нибудь – предложила Ольга – недалеко. У меня с собой еда есть, хоть перекусим. И вода.
Втроем – она, Илья и Лешка – они нашли небольшой сквер и расположились в тени деревьев на лавочке. Почему-то думалось, что в этом затерянном среди сопок, маленьком городке ничего не знают о войне – слишком уж беззаботная, словно на другой планете, жизнь, протекала тут. Из динамиков на столбах слышалась музыка, вокруг гуляли нарядные люди, бегали дети, в пруду плавали утки и лишь они трое сидели неприкаянно на скамье и не могли ни о чем говорить.
Ольга видела, какие взгляды бросал на нее лопоухий Лешка. Она подозревала, что нравится ему. Но сейчас он выглядел, словно обиженный ребенок, казалось, что вот-вот заплачет. Когда он отошел к пруду, чтобы покрошить уткам хлеб, Ольга спросила у Ильи:
– Что это с ним?
– Да... переживает он за мать, за сестер... Отца-то нет у них. И кажется, боится немного. Отговаривал меня идти раньше срока, но когда понял, что я непреклонен, тоже сказал, что со мной пойдет. Нормально это для человека – бояться, Олюшка, так что я Леху не виню. Может, ты сможешь иногда мать его навещать?
– Буду заходить к ней. К твоим не пойду – не любят они меня. Неизвестно, правда, за что...
– Не ходи. Я сам тебе писать буду.
– Как же он воевать собрался, если трясется, как осиновый лист? – спросила Ольга, глядя на Лешку.
– Солдатское уменье и храбрость не сразу, Оля, приходят. И к нему придет, как на месте окажется...
После того, как они поели и сполоснули руки в пруду, отправились немного погулять по городу. А уже потом, ближе к вечеру, пошли на вокзал. Там, прямо в тесном помещении, ребята переодевались в выданную им форму. А потом Ольга услышала приближающийся гул паровоза, и всей толпой будущие бойцы двинулись на перрон.
Немного отстав от Ильи, она почувствовала, как кто-то взял ее за руку чуть выше локтя. Обернулась – и вырвала руку. Сенька Белов. И чего ему надо?
– Оль?– сказал он – слушай, я тут хотел свататься прийти, но не срослось...
– И хорошо, что не срослось – вызывающе ответила Ольга.
– Оль, ты ждать меня будешь?
– Что? – Ольга рассмеялась громко – ты не в своем уме, видать, Белов?! Я Илью люблю, понял! И ждать тебя не буду точно!
– Что же ты? – сузил он глаза – против воли отца пойдешь?
– Пойду! – она остановилась и уперла руки в бока – а что ты мне сделаешь, Белов?!
– Мамке все пропишу своей! А она твоим расскажет!
– Ну и прописывай! Мне до этого никакого дела нет. Я тебя не люблю и никогда не полюблю!
Она ускорила шаг и догнала Илью.
– Ты чего отстала, Олюшка? – спросил он ее.
– Да Белов, дурачок, прицепился, что банный лист.
– И чего ему надо было?
Ольга рассказала Илье о том, как Белов пристал к ней с расспросами, будет ли она его ждать. Когда последовала команда загружаться в вагоны, Ольга кинулась на шею Илье, не обращая внимания на всех, кто их окружал. Целовала лицо парня, его руки, слезы катились из глаз бесконечным потоком и падали ему на руки, на гимнастерку...
– Олюшка, ну, успокойся! – бормотал он бессвязно, в ответ покрывая поцелуями ее лицо, волосы, руки – успокойся, Олюшка!
– Илюша, ты только береги себя – шептала она – береги, прошу тебя! И обещай, что вернешься, обещай, слышишь!
– Конечно, вернусь, Оля! Даже не сомневайся! Вернусь обязательно, только жди меня! Я буду чувствовать, что ты ждешь, и обязательно вернусь к тебе, обязательно!
Они все говорили и говорили, и вот уже Илья старается разомкнуть ее сомкнутые на его шее руки, отдирает ее от себя – пора... Пришло время расставания, а она все оттягивала и оттягивала этот миг. Окружающие смотрели на них кто с умилением, кто с сожалением, а кто с легкой завистью.
Ольга не помнила, как паровоз тронулся с места, а она все бежала за ним, как потом тряслись они уже втроем в машине, – водитель, она и председатель – возвращаясь в поселок. Мыслей в голове не было, она просто отупела от слез и старалась ни о чем не думать. А они, эти предательские слезы, все катились и катились из ее глаз.
И когда машина, наконец, остановилась у сельсовета, а водитель собрался в обратный путь, – машина работала сразу на несколько деревень – она пошла пешком до дома, одна, в сумерках. Ей хотелось умереть, чтобы больше никогда в жизни не переживать такое расставание с Ильей.
Она шла медленно, словно старушка, казалось, жизнь обрушила непомерные тяготы на хрупкие девичьи плечи и давила на них, стараясь пригнуть эту тонкую фигурку к земле. Вздохнув и разом потеряв все силы, плача почти в голос, Ольга упала прямо на пыльную дорогу, чувствуя, что ощущение какой-то неминуемой беды преследует ее.
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.