Павел Букин обзавёлся собственной квартирой. Конечно же, он её не купил. Ведь жильё невозможно приобрести на зарплату мастера по ремонту компьютеров, коим Пашка подвизался в одной пыльной конторе, расположенной в подвале жилого дома. Бабушка Екатерина Кузьминична умерла, тут-то и выяснилось, что, будучи в здравом уме и твёрдой памяти оформила дарственную на любимого внука. Был Пашка порядочным шалопаем – семьи не имел, любил выпить пива, покурить и поиграть в компьютерные стрелялки. От сидячего образа жизни и пенного напитка у Пашки к его тридцати пяти округлился живот и щёки, а на голове появились залысины. Впрочем, залысины появились не от этого, это уж кому как карта ляжет. Но бабушкиному сердцу не прикажешь и наследники первой очереди, поскрипев зубами, вынуждены были согласиться с её решением. В квартиру она переехала лет пять назад, не в силах больше содержать старый дом в полузаброшенной деревне. Так или иначе, теперь Пашка являлся счастливым обладателем однушки в панельном доме, расположенном на окраине подмосковного городка.
Наконец-то свобода, думал Букин, перетаскивая из родительской хаты свой нехитрый скарб. Скромная, но чистенькая квартира быстро заполнилась пустыми пивными банками и горами бычков, вываливающимися из консервных банок. В тот вечер Пашка опустошил три пластиковые ёмкости и завалился спать. Но стоило ему погрузиться в сон, как начинался один и тот же кошмар. К нему приближался мохнатый зверь, похожий на человека, но весь заросший коричневой шерстью, с крупной круглой головой и огромными глазами-блюдцами. А он и шагу не мог ступить. Ноги наливались свинцом, и как только ужасное животное оказывалось рядом, Пашка судорожно выходил из дрёмы, хватал ртом воздух, рывком переворачивался на другой бок, поджимая коленки и суя между ними желтоватый мятый пододеяльник. А потом зверь подскочил прыжком и коснулся живота лохматой лапой. Павел окончательно проснулся в холодном поту и с дикой болью в груди. Хотелось в туалет. Согнувшись крючком, еле добрёл до него. Вдохнуть полной грудью не получалось, при каждой попытке щемило под рёбрами, царапая калёным железом. До туалета три несчастных метра, но появилась одышка, как будто он пробежал кросс с полной выкладкой, как когда-то в армии. Где же чёртов телефон?
– Алё, скорая? Приезжайте скорей, помираю.
– Жалобы какие? Возраст? Адрес? Ждите.
Тридцать минут до приезда скорой показались Букину вечностью.
Доковыляв до входа, открыл дверь. От фельдшера, мужика лет пятидесяти, явственно разило чесноком и чем-то, смутно напоминающим самогон. Казалось, что его халат был сшит из Пашкиного пододеяльника – такой же отдающий в желтизну и мятый.
– Тэ-э-кс, посмотрим, – сказал дядька, доставая стетоскоп.
Послушав лёгкие, он надел на палец Павлу какой-то прибор в виде прищепки.
– Ну, что, кислород почти соответствует. Куришь? Ну, тогда он и должен быть ниже нормы. Невралгия, ясен перец. Межрёберная. Продуло, наверное. Мажь мазью и всё пройдёт. Фастум гель – хорошая штука. Ну, если так хочешь, могу сейчас кольнуть кетонал.
– Доктор, что-то не похоже на невралгию, сильно болит.
Фельдшер покосился в свои бумаги.
– Чувачок, тебе тридцать пять, что ты хотел? Иммунитет уже не тот. Теперь от любого сквозняка скрючить может. Беречь себя надо, ясен перец. Ну, подставляй задницу, кольну обезболивающее. И оставлю ещё пару таблеток.
Пашка продержался полдня. Стало ещё хуже. Он вспомнил поговорку «Сон лучше всякого лекарства», лёг на диван и постарался задремать. Провалившись в полузабытьё, Павел тут же увидел… спрятавшегося за ближайшим деревом мохнатого зверя. Его круглые глаза сердито мерцали красным светом. Букин дёрнулся, пытаясь убежать, но ноги не сгибались, подошвы ботинок прилипли к земле. Существо одним прыжком приблизилось, схватило его своими мягкими пушистыми лапами, повалило на грунт и навалилось всем весом. Пашка в ужасе распахнул глаза, в груди саднило. Нащупал телефон и позвонил в платную клинику. Повезло, нашлось свободное «окно». Вызвал такси. Хорошо, что жил он на втором этаже. Цепляясь за перила, с трудом спустился вниз. Подъём на второй этаж клиники оказался ещё сложнее. Обливаясь потом, и останавливаясь через каждые три ступеньки, Пашка наконец-то добрёл до кабинета. Врач – симпатичная девушка лет тридцати, оказалась внимательной. Выслушав про скорую и невралгию, распорядилась:
– Потерпите ещё немного, нужно сделать рентген. Я попрошу, чтобы вас проводили.
– Они охренели что ли?! – воскликнула докторша, взглянув на снимок. – Звоню в скорую и срочно в больницу!
Это уже потом, лёжа в стационаре, Павел выучил мудрёное слово – спонтанный пневмоторакс. Одно лёгкоё порвалось, воздух из него вышел в грудную клетку, из-за чего оно сжалось в комок и не выполняло свою функцию. Сосед по палате справа, дед с седой бородой, оказался разговорчивым и интересным собеседником.
– Так это домовой тебя спас, сынок, – ухмыльнулся Степаныч, выслушав рассказ о странном повторяющемся сне. – С бабкой твоей он из деревенского дома пришёл. Ты ему каши наложи и горбушку хлеба оставь, как домой вернёшься. Поблагодари. Только домовым не называй, не любит он этого. Спасибо тебе, скажи, дедушка-соседушка, отведай гостинцев.
В первый же день после выписки Павлу приснился… мохнатый круглоголовый зверь. Он вышел из-за дерева, зыркнул своими глазищами, развернулся и пошёл прочь, мерно покачивая лохматыми руками.
Период реабилитации был долгим. Пашка разом бросил курить. Навёл порядок в квартире, выкинув все бычки, пустые банки и тщательно отдраив кухню. Купил приличные кроссовки, спортивный костюм и занялся не то чтобы спортивной, но быстрой ходьбой. Однажды во время такой прогулки по парку Павлу встретилась бегущая трусцой девушка, в которой он узнал доктора из платной клиники.
– Постойте, я хочу вам сказать..., – замешкался Букин.
– Да, слушаю. А я вас узнала, – улыбнулась девушка.
Впрочем, это уже совсем другая история.
В Ефремов день, ныне (по ГК) 10 февраля, задабривали домового, справляли его «именины». Домовой очень любим на Руси, христианство не отвергает уверенность людей в его существовании, но приписало его к тёмным силам, что совершенно не соответствует действительности, скорее домовой является защитником дома от опасностей. Считается, что в образе восточнославянского домового сочетаются элементы культа предков и культа домашнего очага, то есть огня. Об этой связи говорит и само место его обитания, в основном под печкой. На русском севере известен дух дома по имени сысуй, живущий в самой печке. Когда хозяин уходил из дома, то печь закрывали заслонкой, чтобы домовой не ушёл вслед за хозяином.
«Домовой это домашний дух, мифологический хозяин и покровитель дома, обеспечивающий нормальную жизнь семьи, здоровье людей и животных, плодородие.
▪ Домовой существует в каждом доме и связан с определенным родом, предком которого он мыслится. В поверьях о домовом выделяется его связь со скотом; он обеспечивает его благополучие и плодовитость, но, вместе с тем, может изводить и мучить скотину».[1]
▪ Существует поверье, что домовой может наваливаться на спящего человека и давить его, так что в это время нельзя пошевелиться. Если в этот момент его спросить: «К добру или к худу?», и он ответит, то это к добру, а если к худу, то промолчит.
▪ «Домовой своим поведением или появлением предвещает будущее, предупреждает об опасности, отводит беду.
▪ Обычно невидимый для домочадцев, он появляется в образе хозяина дома перед несчастьем, чаще всего смертью члена семьи; перед смертью хозяина он появляется в его шапке.
▪ Предвещая добро обитателям дома, домовой смеется, гладит мохнатой или теплой рукой; предвещая печальные события, особенно смерть кого-либо из домочадцев, домовой воет, стучит, хлопает дверями, мяукает, как кошка, оставляет на теле спящего человека синяки, гладит его холодной или голой рукой.
▪ Домовой предотвращает пожар в доме, вовремя разбудив хозяина, спасает теленка, вызвав на двор хозяйку».[2]
Наверняка многие, покопавшись в своей памяти, вспомнят подобные случаи и ощущения во сне, которым могли не придавать значения. Кошка, которая была в каждой крестьянской семье, не только ловила мышей, но и дружила с домовым. Считается, что кошка видит домового, видеть его могут и маленькие дети. У кого в доме есть кошка, понаблюдайте за её поведением. Иногда она долго смотрит на, казалось бы, пустое место. Обычай пускать кошку в новый дом (квартиру) идёт от языческой старины.
И.П. Сахаров так описывает Ефремов день: «В селениях Тульской губернии есть поверье, что в этот день если хозяйка не оставит на ночь гостинца для домового, то будто он из доброго превращается в лихого. С этой переменой во дворе и избе все пойдет наизворот: спорина (прим. изобилие, прибыль) пропадает, скот худеет и чахнет, люди заболевают, беды летят со всех сторон. Суеверные люди твердо уверены, что болезни и несчастья, появляющиеся с этого дня, происходят от лихого домового. Колдуны и знахари, обольщающие поселян, уверили простодушных, что домового можно унять кудесами; а чтобы его всегда держать в смирении, то нужно ставить на ночь гостинцы. Поселяне, для смирения домового, после ужина оставляют на загнетке горшок каши, обкладывая его вокруг горячими угольями. Будто ровно в полночь домовой выходит из-под печи и ужинает. С той поры он целый год бывает смирен и услужлив. Кудесы, унимающие лихого домового, заключаются в следующем: колдун, призванный, во двор, ровно в полночь зарезывает петуха, выпускает кровь на голик (прим. веник без листьев). Этим-то голиком выметает все углы в избе и во дворе, вместе с причитанием разных заговоров. Все это совершается до пения последних петухов. Колдун получает подарки за свои кудесы, а хозяева остаются с уверенностью, что домовой смирится».[3]
[1] Славянские древности. Этнолингвистический словарь под ред. Н.И.Толстого. Т. 2, М., 1999, стр. 121
[2] Славянские древности. Этнолингвистический словарь под ред. Н.И.Толстого. Т. 2, М., 1999, стр. 122
[3] Сахаров И. П. Сказания русского народа, СПб., Издание А. С. Суворина, 1885, стр. 17-18