Некоторое время назад я оказался в Венеции — городе, который, кажется, парит между реальностью и иллюзией. Я плыл по лагуне в ночной тишине, густой туман скрывал берега, и казалось, что впереди может появиться всё что угодно — даже мифический кит, готовый поглотить путника, как когда-то Иону.
Этот город всегда был местом, где история, искусство и время сплетаются в одно. Ещё до того, как я впервые ступил на его каменные мостовые, я знал его через строки Бродского. В кармане у меня лежала его "Набережная неисцелимых", а в сознании звучали его слова о Венеции — городе, который не просто отражается в воде, но сам становится отражением.
Я сижу в баре Harry’s Bar, том самом, где когда-то создали Беллини — коктейль, который стал символом итальянского шика. Здесь же изобрели карпаччо — простое, но элегантное блюдо. Местная кухня — это искусство сочетаний, как и сам город, где мосты соединяют не только улицы, но и эпохи.
Бродский мечтал родиться в Венеции в следующей жизни, хотя бы кошкой. В этом есть что-то символичное: Венеция — это город, который учит нас, что жизнь и смерть, прошлое и будущее неразрывно связаны. Здесь всё растворяется в воде, а затем вновь появляется в другом виде, будто никогда и не исчезало.
Сан-Микеле — остров мёртвых, где покоятся те, кого когда-то очаровала Венеция. Среди них — Дягилев, Стравинский, Бродский. Когда поэт однажды проплывал мимо острова, ему предложили зайти, но он отказался: "Нет, там я буду лежать один".
Судьба выполнила его предсказание. 28 января 1996 года Бродский ушёл из жизни. В день смерти Достоевского. За день до смерти Пушкина. Его похоронили на том самом острове, который стал его последним пристанищем.
Венеция — город, который не тонет, а просто существует между мирами. Здесь смерть — это не конец, а продолжение. "Со смертью всё не кончается", — говорят нам тени прошлого, глядя на нас сквозь волны лагуны.
**Дмитрий Лаврутов**