Иван Аксаков, зять Федора Ивановича Тютчева, написал биографию поэта сразу после его смерти. Впервые она вышла в журнале «Русский архив» в 1874 году. Но сразу же напечатанные экземпляры были изъяты цензурой. И следующее издание книги, кстати, без исправлений, вышло только через 12 лет - в 1886 году, в год смерти Ивана Сергеевича Аксакова.
В 1883 году в канун восьмидесятилетия со дня рождения Федора Тютчева и в год 10-летия после его смерти поэт Афанасий Фет сказал о книге стихов «обожаемого» им Тютчева:
Вот наш патент на благородство, -
Его вручает нам поэт,
Здесь духа мощного господство,
Здесь утонченной жизни цвет.
По мнению Фета, не только утонченность лирического голоса, но и предельная мощь его слиты воедино.
Для биографии, изданной Аксаковым через несколько месяцев после кончины Тютчева, слова Афанасия Фета из приведенного четверостишия, более всего подошли бы в качестве эпиграфа: в основу замысла жизнеописания поэта как раз и положена попытка рассмотреть явление Тютчева с разных сторон, содержание которых по отношению друг к другу порой находилось в полном противоречии, но смысл их в конечном счете мог бы выражаться именно через это стихотворное определение Фета. Отличие здесь лишь в том, что поэт имел в виду прежде всего творчество Тютчева, а Аксаков говорил обо всем строе его жизни. Но это, собственно, и предполагает жанр биографии.
В последние годы своей жизни Ф. И. Тютчев оказался весьма близок с И. С. Аксаковым, ценя его как публициста, чьи взгляды были близки с его собственными и чей ум он ценил. Разгадка заключается в великом патриотизме Ф. И. Тютчева, он всегда заботился о политических делах России. В чутком сердце, в серьезном уме и любви к Родине последовательно сложились взгляды на ее назначение и на ее отношение к Западу. Тютчев понимал душу русского народа:
Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной.
Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь Небесный
Исходил, благословляя.
1855 г.
Один из залогов будущего России Тютчев видел в православии, поскольку православная этика отвергает индивидуализм. В России, по его убеждению, развита способность подчинять частные интересы общим. Тютчева крайне тревожило «растление духа» в современном ему обществе. Истинное чувство веры осталось только в русском народе и вытекает из обрядов, устава жизни, благочестия. С огромным уважением относился он к святителю Филарету, митрополиту Московскому и Коломенскому (в миру Дроздову), видному церковному деятелю. Тютчев писал о нем: «Маленький, хрупкий, изможденный..., однако, со взором полным жизни и ума, он господствовал над всем происходившим вокруг него, благодаря бесспорной нравственной силе».
Особенно ярко сближение Тютчева и Аксакова проявилось во время франко-прусской войны 1870 г., которую Тютчев оценивал как эпохальное событие, непосредственно затрагивающее в долгосрочном плане перспективы России.
В письме к дочери Анне 1870 года Тютчев сожалеет, что Аксакова нет рядом, и отмечает: «Никто лучше Аксакова не понимает смысла событий». Анна, передавая известия от «папá» сестре, Екатерине Федоровне, писала 30.VII.1870: «<…> по поводу войны <он> преисполнен своих обычных фантазий. Он видит в ней начало великих событий, которые скажутся на судьбах России, ибо возрастающая мощь Пруссии, доказательством которой является эта война, в итоге неизбежно обратиться против нас и навлечет на нашу бедную страну несчастья, более ужасные, чем те, которые ныне поразили Францию».
Близость эта имела не только интеллектуальный характер родства воззрений или радости умной беседы, но и естественную многогранность от бытовых проявлений до высоких чувств.
После смерти Тютчева (15.VII.1873) Аксаков берется за написание статьи, которую планирует прочесть на торжественном собрании в Обществе любителей русской словесности, но уже к осени того же года становится понятно, что работа приобретает значительный объем – в том числе и из-за желания Аксакова подробно осветить философские и политические взгляды Тютчева, со статьями которого конца 1840-х он познакомился лишь незадолго до его смерти и, высоко оценив их значение, по мере сил стремился к их опубликованию. Уже в процессе работы над биографией Эрнестина Федоровна передает Аксакову копию с незавершенной рукописи «Россия и Запад», изложению которой Аксаков отведет отдельную главу в своей книге. В апреле 1874 И. С. Аксаков завершает работу и отсылает ее Петру Ивановичу Бартеневу, заблаговременно заботившегося о помещении биографии Тютчева в «Русском Архиве». Отказываясь от гонорара, Аксаков определяет для себя число отдельных оттисков. В дальнейшем несоблюдение этого условия Бартеневым приведет к конфликту между ними. Бартенев будет стремиться «придержать» отдачу экземпляров автору, опасаясь уменьшения спроса на журнал.
Биография заняла целиком отдельный номер «Русского Архива», к которому был приложен гравированный портрет Ф.И. Тютчева, однако уже на следующий день после представления издания Московский цензурный комитет донес о нем как о «вредном». Последовало указание об аресте тиража до принятия решения в Главном управлении по делам печати (ГУДП). На заседании Совета ГУДП 23.VII.1874 основные претензии к тексту сводились к следующему:
1. Суждения Аксакова о власти, а именно отстаивание им принципа народного суверенитета, а также цитата из письма Тютчева, где последний заявлял: «Только в России принцип династический имеет еще будущность, но при том необходимом условии, чтобы династия делалась все более и более национальною. Ибо вне национальности, национальности энергической и сознательной русская автократия была бы бессмыслицею и чудовищностью»;
2. Критика Аксаковым вслед за Хомяковым и Тютчевым «скудности духа и самосознания официальной России» и утверждение, что «интересы власти отделись от интересов русской земли»;
3. Критика самой цензуры, проявившаяся в первую очередь в оценке деятельности на этом поприще Тютчева и отношения к существующим цензурным ограничениям.
В итоге Совет ГУДП принял решение подвергнуть книгу предварительной цензуре. После получения такого известия Аксаков писал Дарье Федоровне Тютчевой: «Я никак уже не ожидал, что Биография подвергнется запрещению, потому что она вся написана в таком серьезном и спокойном тоне, в таком антиреволюционном, даже в таком христианском направлении. <…> Она, я думаю, имела бы то, что называется умеренный успех но не больше: всеобщего полного успеха и популярности она не могла бы ожидать, подобно тому как и стихи Федора Ивановича лишены популярности. Она слишком серьезна и требует от читателей известной степени умственного развития, привычки мыслить. Своим направлением антиреволюционным она противоречит направлению большей части органов нашей журналистики и воспитанным на этой журналистике массам нашей публики. Вот почему, собственно говоря, нет большей беды в том, что биография запрещена: небольшой круг людей, для которого она предназначена, все-таки ее прочтет. Если запрещение не будет снято, я напечатаю ее за границей. Но снять запрещение нужно бы для чести самой России. Стыдно пред самим собой, стыдно пред иностранцами, стыдно быть русским, принадлежать к стране, где так царит и ублажается глупость. Запрещение вызвано по преимуществу тою половиною, которую Вы, моя душа, не читали, в которой излагается политическое миросозерцание Федора Ивановича, именно содержание всех трех его статей, напечатанных за границей, и рукописи, отысканной после его кончины: все это иллюстрированное и комментированное его стихами, его частными письмами и моими истолкованиями. Политический образ мыслей Вашего отца Вам известен, более или менее. Он в самой ранней молодости протестовал против революционной Западной доктрины, видя в ней дух антихристианский. Кажется, следовало бы правительству радоваться, что нашелся великий ум вполне независимый, который берет на себя защиту авторитета власти и христианских принципов, на которых зиждется современное общество. Вы знаете также, что я в этом отношении разделяю, в главных основаниях убеждения Вашего отца, и мои истолкования направлены к тому, чтобы еще сильнее вразумить читателей в правде слов Федора Ивановича: это двойная проповедь. Цензурный комитет, впрочем, не находит ничего предосудительного в тексте Федора Ивановича (который цензурою большей частью не понят, потому что многие места остались непереведенными с французского); он находит предосудительным собственно мой текст, и не ту или другую фразу, а всё, en bloc, все “направление”! Мне не приходится даже пожертвовать каким-либо выражением, которое можно было бы исключить, перепечатав страницу» (письмо от 28.VII.1874).
В данном столкновении показательно, сколь пристален был контроль над печатными высказываниями И. С. Аксакова, подтверждая его многократные жалобы в эти годы на суровость цензуры – поскольку основаниями для запрещения издания и передачи его в цензуру предварительную стали утверждения, тождественные тем, что высказывались им в «Дне», «Москве» и «Москвиче» в 1860-е годы. Говоря в письме к Д.Ф. Тютчевой, что «запрещение не оказало и не оказывает на меня ни малейшего нравственного действия», Аксаков находит тому возможным объяснением, помимо авторского равнодушия к оконченному труду, привычку, выработавшуюся «к подобного рода безобразным гонениям на мысль, талант и знание в России. И странно было бы не приобресть этой привычки русскому!»
С преступной гордостью обидных,
Тупых желаний и надежд,
Речей без смысла, дум постыдных
И остроумия невежд,
В весельях наглых и безбожных,
Средь возмутительных забав
Гниете вы,- условий ложных
Надменно вытвердя устав!
Блестящей светской мишурою
Свою прикрывши нищету,
Ужель не видите порою
Вы ваших помыслов тщету?
Того, что вам судьба готовит,
Еще ли страх вас не проник?
Всё так же лжет и срамословит
И раболепствует язык!
Не стыдно вам пустых занятий,
Богатств и прихотей своих,
Вам нипочем страданья братии
И стоны праведные их!..
Господь! Господь, вонми моленью,
Да прогремит бедами гром
Земли гнилому поколенью
И в прах рассыплется Содом!
А ты, страдающий под игом
Сих просвещенных обезьян,-
Пора упасть твоим веригам!
Пусть, духом мести обуян,
Восстанешь ты и, свергнув бремя,
Вещав державные слова,
Предашь мечу гнилое племя,
По ветру их рассеешь семя
И воцаришь свои права!..
И. С. Аксаков, 1845г.
Целых двенадцать лет пришлось ждать автору «Биографии…» ее нового выхода. Но и в эти сложные годы свирепствования цензуры Аксаков не оставил работы над литературным наследием поэта. Уже во время подготовки второго издания «Биографии…» он попытался собрать под одной обложкой все известные на тот период публицистические статьи Тютчева. Ивану Аксакову и Эрнестине Федоровне Тютчевой принадлежит мысль дать статьи не только в русском переводе, но, что не менее важно и на языке подлинника. За это Эрнестина Федоровна продолжала ратовать и после внезапной кончины Аксакова в начале 1886 года.
За эти годы у И. С. Аксакова происходит существенная перемена его взглядов. Переходя от привычной критики цензурных порядков, он пишет О.А. Смирновой-Россет: «Элемент купеческий становится преобладающим, именно в Москве, так что ее и узнать трудно. Без сомнения тут есть и историческое объяснение. Десятки лет общество жило умственною деятельностью, чисто отвлеченною, интересами самого абстрактного свойства; много было уяснено и сознано, и умственный уровень поднимался до замечательной высоты. Среди споров о философии, об истории и проч., забывали о насущном, о состоянии суда, о бездорожье, о стесненном положении торговли, всего купечества и т. д. Настала очередь вопросов практических, образование средней руки, посредственное, быстро распространилось; но общий умственный уровень понизился, осел. При преобладании забот чисто реального, вещественного свойства, чувствуется оскудение духа».
В 1873 г. в речи в Обществе любителей русской словесности, посвященной памяти В.И. Даля и К.И. Невструева он произносит:
«Мы живем в эпоху быстрого разложения бытовых народных основ – неминуемое последствие неминуемых преобразований – давно прошенных и желанных и наконец к счастию совершившихся. Старый исторический склад народной жизни рушится и задвигается целыми слоями новизны еще видоизменяющейся, еще не окрепшей и неустоявшейся. Все еще бродит, ищет, чает, ничто не сложилось, не осело, ничто не прочно, живется день за день».
Для самого Аксакова его труд был очень важен: размышляя над творениями Тютчева, биограф осознавал и себя, выверяя свои убеждения. Иван Сергеевич договорил и обобщил то, что было разбросано в его письмах, статьях и стихах.
После выхода в свет «Биографии…» в 1886 году, она ни разу полностью не переиздавалась, хотя материалы из нее использовались и цитировались всеми последующими биографами поэта.
В основном фонде нашего музея имеется в наличии репринтное воспроизведения издания 1886 г. и экземпляр «Русского архива», в котором напечатана Биография с автографом автора и дарственной надписью Ольге Александровне Тютчевой (урожденной Мельниковой, жене сына Федора Тютчева Дмитрия).
С. А. Бардашевич, научный сотрудник музея-заповедника Ф. И. Тютчева «Овстуг».