Этот магазин стоял на углу, между аптекой и заброшенной шиномонтажкой в девяностые. Вывеска «Продукты» мигала-манила алкоголиков и прочих горемык. Светлана за прилавком — в белом халате, выцветшем от стирок. Руки её двигались чётко: отсчитывали сдачу, вытирали пыль с банок, указывали пьяному Вадиму на дверь. «Не здесь», — говорила она. И он уходил, бормоча красочные благодарности.
Она давала в долг. Не записывала. Помнила. Маринка из пятого подъезда брала хлеб и молоко — для мужа, который бил её тихо, чтобы соседи не слышали. Светлана добавляла шоколадку. «Детям», — говорила. Маринка почему-то плакала виновато, отводя глаза от плитки.
Бывало она разнимала драки. Как-то Гена и Толик схлестнулись из-за долга в триста рублей. Светлана вышла из-за прилавка, встала между ними, маленькая и седая. «Хотите, я заплачу? — спросила. Они опустили кулаки. Потом Толик принёс деньги. Вернул долг за полгода.
Вечерами, закрыв магазин, она шла домой. Ноги гудели, будто наполнены свинцом. Квартира — одна комната с пианино, на котором никто не играл. Садилась, снимала туфли, смотрела на фотографию матери. Та же усталость в глазах. Та же прямая спина.
Однажды пришёл мужчина в рваном пальто. Попросил воды. Она налила чаю, дала булку. Он вытащил из кармана губную гармошку, сыграл «Очи чёрные». Ушёл, оставив на прилавке монету. Она положила её в стеклянную банку с надписью «На добро».
Иногда спрашивали: «Зачем? Она не отвечала. Просто снова давала хлеб, останавливала ругань, кивала, когда старик Петрович рассказывал о войне, которой не было.
Она верила, что мир — это оркестр. Кто-то должен дирижировать добром в рабочем районе. Пусть даже дирижерская палочка— это карандаш от ценника, а музыка — звон монет в кассе.
****.
Магазинчик закрыли, когда она умерла. Но банка «На добро» осталась в памяти многих. Иногда туда кидают мысленную мелочь. Иногда — мысленные записки. «Спасибо», — вспоминают. Просто так.
Став чуть доброе. Немного, но достаточно.