Введение
В современной международной политике всё чаще можно наблюдать изящное переплетение эфемерных лозунгов с фактическими протекционистскими мерами, которые продвигают интересы определённых групп влияния. Особенно ярко это проявляется в энергетике и смежных отраслях логистики и перевозках. Складывается впечатление, что если посмотреть на происходящее сквозь призму классической морали, то многие шаги выглядят неоднозначно, а то и вовсе вызывают усмешку. «Санкционные рычаги», которые на первый взгляд кажутся гуманне́йшим способом «исправлять» поведение неугодных стран, на деле нередко становятся удобным инструментом для устранения конкурентов или ослабления их позиций на мировых рынках. Весьма символично, что эти меры чаще всего затрагивают именно энергетику, ведь нефть, газ, а в последнее время и ресурсы для высокотехнологичных энергосистем напрямую влияют на глобальную расстановку сил.
Формы и масштабы санкций в энергетическом секторе
Если обратиться к фактам, то в 2022 году около 43 % энергетических потоков в мире так или иначе находились под санкционным или торговым давлением. Цифра сама по себе внушительная и говорит о масштабном влиянии внешнеполитических решений на производство, перевозки и рынок энергоносителей. Изначально санкции применялись как будто бы точечно: против отдельных компаний, физических лиц или государственных органов. Однако практика последних лет показала, что любые ограничительные меры, входящие в санкционный пакет, бьют по целым секторам экономики, особенно по тем, чьи товары или услуги востребованы на глобальном уровне. Так, с 2014 года США и Европейский союз стали активно использовать санкционные механизмы против России, Венесуэлы, Ирана, а с 2018—2019 годов ещё и против Китая. Официально речь шла о «борьбе за демократию», «восстановлении справедливости» или «пресечении недобросовестной конкуренции». Но если отвлечься от риторики и присмотреться к реальным цифрам, то можно заметить, что подобным образом решаются задачи по вытеснению неугодных игроков с ключевых рынков.
Чтобы иллюстрировать этот феномен, полезно рассмотреть знаменитое торговое противостояние между США и Китаем, начавшееся в 2018 году. Казалось бы, объявленные пошлины призваны были защитить американского производителя, которого «несправедливо» теснят китайские товары. Но вмешательство коснулось и редкоземельных металлов, без которых не обходятся современные высокотехнологичные устройства и системы возобновляемой энергетики. По итогу пошлины суммарной стоимостью свыше 360 млрд долларов нанесли удар по целому ряду отраслей, в том числе и по американским компаниям. Китай, в свою очередь, отреагировал «зеркальным» тарифным ударом на 110 млрд долларов. Официальные лица с обеих сторон старались представить всё происходящее как «рациональные меры для выравнивания торгового баланса», но эксперты отмечают, что столь масштабное обострение в действительности похоже на способ снизить конкурентоспособность оппонента, используя язык тарифов и запретов вместо дипломатических нот и мирных соглашений.
Ещё ярче санкционное оружие проявляет себя в сфере углеводородов, ведь там ставки выше — речь идёт о контроле над поставками нефти и газа, которые составляют основу мировой энергетики. Санкции США против Венесуэлы с 2017 года привели к обвалу нефтедобычи в этой стране с 2,4 млн баррелей в сутки до примерно до 500 тыс. к 2021 году. В теории, меры были нацелены на «восстановление демократии» и пресечение «нарушений прав человека». Но заодно сильно пошатнулись позиции одного из крупнейших игроков латиноамериканского нефтяного рынка, была освобождена ниша для других поставщиков. Похожая картина вырисовывается при взгляде на Иран, который с 2012 года борется с ограничениями, блокирующими экспорт нефти, доступ к страхованию танкеров и международным платёжным системам. Формально санкции ввели под предлогом «препятствия ядерной программе», однако фактически Иран потерял более 60 % своего прежнего объёма экспорта нефти, уступив свою долю на рынке конкурентам. К слову, иранская нефть по геологическим параметрам весьма привлекательна для переработки, так что освобождение этой ниши в глобальной торговле тоже кому-то оказалось весьма кстати.
Сложно обойти вниманием и Россию, которая с 2014 года столкнулась с серией ограничительных мер от стран коллективного Запада. На словах санкции должны были «восстановить международный правопорядок», а на деле ограничили доступ страны к технологиям глубоководной и арктической добычи, финансовым рынкам и платёжным системам. Примечательно, что общий объём экспортных поставок нефти и газа из России в Европейский союз, по разным оценкам, сократился более чем на 90 % в 2022—2023 годах, хотя ещё незадолго до этого европейский импорт держался на стабильно высоком уровне. Зато поставки в Китай и Индию выросли на 70 %, а доля этих стран в российском энергетическом экспорте достигла 45 %. Кажется, что Запад рассчитывал ослабить позиции Москвы, но при этом невольно подтолкнул её к развитию связей с азиатскими игроками. Конечно, логистика заметно усложнилась, маршруты удлинились, а стоимость перевозок возросла. По некоторым подсчётам, дополнительно на 20 % только за 2023—2024 годы. Однако желающий торговать тот и возможности найдёт: Северный морской путь, Средний коридор, транзит через Турцию и Иран — всё эти маршруты перестают быть «экзотическими» направлениями перевозок.
Не без иронии автор статьи отмечает, что ЕС параллельно запускает программы по сокращению зависимости от внешних поставок, инвестирует до 30 % свободных ливидных средств в развитие внутренней энергетической инфраструктуры. Официальные лица объясняют такие меры «необходимостью энергетической безопасности», хотя механизмы субсидирования собственного производства и ограничения импорта выглядят подозрительно похожими на привычный протекционизм. При этом когда аналогичные принципы применяют страны вне западной коалиции, звучит обвинение в нарушении «честной конкуренции» и «правил свободного рынка». Словно существует какой-то тайный «клуб покупателей», позволяющий одним государствам применять меры поддержки своей промышленности, называть это «стимулированием экономики», а другим — запрещать тот же подход под термином «непрозрачные субсидии». Иронично, что часть стран Юго-Восточной Азии и Африки усматривает в этом яркое проявление двойных стандартов, но мировое медиапространство чаще всего транслирует точку зрения главных информационных гигантов, расположенных, как правило, в тех же западных столицах.
Рынок капитала и перевозок в условиях санкционных войн — премия за риск
Пресловутая «серость» торговли, или, говоря прямо, параллельный импорт, — ещё один штрих в картине. Выглядит это так: если определённое государство оказалось под санкциями, оно всё равно может получать нужные товары и оборудование через цепочку посредников из нейтральных стран. Турция и Казахстан, например, к 2024 году увеличили объёмы реэкспорта в Россию на 30−45 %, а сам параллельный импорт в Россию, по некоторым оценкам, вырос на 50 %. Официально такие схемы осуждаются со стороны стран, вводящих санкции, но на практике мало кто бежит сворачивать выгодный транзитный бизнес. В результате товары с логотипами известных корпораций, «запрещённые» к прямым поставкам, оказываются на полках магазинов. Самое любопытное, что под запретом такие позиции, как высокотехнологичные станки или электронные устройства, которые нужны как раз для обеспечения конкурентоспособности собственной промышленности. Получается, что ограничения призваны «подорвать экономику страны-нарушителя», но по косвенным путям необходимая продукция всё же поступает, просто обходится в полтора-два раза дороже. И кому, интересно, это выгодно? Видимо, тем самым странам и компаниям, которые имеют монополию на высокие технологии и высокомаржинальные товары, вводя ручное ценообразование, и сохранять контроль над доступом к передовым решениям.
Не стоит забывать о финансовой стороне вопроса. При невозможности вести расчёты через традиционные платёжные системы, например, SWIFT, пострадавшие страны начинают развивать альтернативные механизмы платежей. Россия и Иран к 2024 году создали совместную платёжную платформу, увеличив объём двусторонней торговли на 35 %, а доля взаиморасчётов между Россией и Китаем в юанях составила 60 %. Выходит, что закрытая дверь на Запад нередко открывает форточку на Восток. Ирония в том, что такой поворот событий снижает зависимость от западных финансовых институтов в долгосрочной перспективе, формирует региональные или двусторонние «финансовые пузыри». Вроде бы санкции должны были «подстегнуть» проблемную страну к выполнению определённых политических требований, а получилось, что ей пришлось искать альтернативные пути, которые в будущем могут укрепить её суверенитет. Согласитесь, неоднозначный итог для организаторов санкционного марафона.
Переходя к теме логистики, стоит упомянуть растущую роль северных и южных маршрутов. Северный морской путь сократил срок доставки между Европой и Азией на 30—40 %, хотя ещё совсем недавно его считали исключительно экспериментальным направлением. За 2023 год общий объём грузоперевозок здесь достиг 35 млн тонн. Конечно, условия прохождения через Северный Ледовитый океан далеки от идеальных, и инфраструктура требует вложений, но политический контекст подталкивает расширять именно это направление. Оценки говорят о росте инвестиций в порты Дальнего Востока на 25 % к 2024 году, что свидетельствует о серьёзности намерений России и её азиатских партнёров развивать морское сообщение в обход традиционных европейских коридоров.
Другой перспективный вектор — Средний коридор, связывающий Восточную Европу и Азию через Каспийское море и Южный Кавказ. В 2024 году грузопоток там вырос на 25 %, поскольку многим стало выгоднее избегать территории, находящиеся под контролем стран коллективного Запада. Сторонний наблюдатель может отметить: если кто-то создаёт препятствия на одном направлении, всегда найдётся вариант открыть другое. Возможно, лишь теперь мир всерьёз осознаёт, что в эпоху глобализации сложно выключить целую страну из мировой логистики лишь одним нажатием кнопки. Спрос в Азиатско-Тихоокеанском регионе растёт колоссальными темпами, и те, кто научатся добираться с наименьшими издержками туда и обратно, в будущем могут выиграть гонку за лидерство.
Альянсы вроде БРИКС или Шанхайской организации сотрудничества тоже играют в эту игру, усиливают торговую взаимозависимость своих участников. В 2024 году страны БРИКС+ увеличили взаимную торговлю энергоресурсами на 40 %, причём значительная часть сделок обходится без участия западных финансовых посредников. Кто-то называет это тенденцией к формированию «параллельной мировой экономики», а кто-то видит в этом лишь демонстрацию нового уровня многосторонних отношений. Общий знаменатель в том, что политика санкций стимулирует локализацию производства и поиск новых партнёров, а не только вынуждает к уступкам. В Иране, например, производство нефтепродуктов выросло на 40 % с 2015 по 2024 годы, а локализация нефтеперерабатывающего оборудования резко снизила зависимость страны от зарубежных технологий. Многолетние американские и европейские санкции, похоже, сделали из Ирана пример страны, которая при желании может выживать почти в режиме частичной автаркии. Ирония в том, что страны, пытавшиеся «изолировать» Тегеран, подарили ему стимул к развитию собственной технологической базы.
Последствия противостояния — выживет сильнейший
Долгосрочные последствия такой конфигурации проявляются сразу в нескольких сферах. Во-первых, растут логистические расходы, ведь санкции приводят к удлинению маршрутов и необходимости обходных путей. Во-вторых, происходит перераспределение рыночных долей в пользу игроков, готовых торговать без оглядки на ограничения, будь то Китай, Индия или кто-то ещё. К 2024 году Азия контролирует уже около 35 % мирового рынка углеводородов, а страны БРИКС+ — еще больше. В-третьих, повышается волатильность цен, ведь политические заявления немедленно отражаются на нефтяных и газовых котировках. В 2023−2024 годах скачки цен могут достигать 25 %, что затрудняет долгосрочное планирование для многих стран, остающихся в сильной зависимости от импорта энергоносителей. Заявления о полной «декарбонизации» экономики, при всём уважении, пока не избавляют от необходимости закупать нефть и газ.
Что касается России, то она продолжает политику диверсификации маршрутов экспорта. «Сила Сибири», например, стала символом поворота на Восток, а новые проекты на Дальнем Востоке, несмотря на внушительные капиталовложения, могут дать серьёзный толчок всей промышленности региона. Проблема в том, что доступ к западным технологиям и кредитам ограничен, а спрос на азиатских рынках, хотя и растёт, требует времени, чтобы поглотить весь дополнительный объём поставок. Следовательно, не все крупные проекты реализуются быстро, а тем более с изначально планируемой доходностью. Но выбор невелик: санкционное давление со стороны ЕС и США при поддержке некоторых союзников оставляет мало альтернатив. Глобальный тренд очевиден: кто сможет приспособиться, выстроить новые логистические цепочки, найти пути финансирования и наладить сотрудничество с теми, кто готов играть по нестандартным правилам, тот получит прочные позиции в «санкционной эпохе». Те же, кто будет слепо надеяться на старые механизмы и привычные каналы, рискуют остаться за бортом общемировых экономических потоков.
Почти каждая страна, против которой вводятся санкции, ищет способы обойти их. Причём «серые» схемы получили негласное одобрение не только со стороны «мятежных» государств, но и от тех, кто на словах сохраняет нейтралитет, а на деле предпочитает извлекать выгоду из перепродажи и реэкспорта. Лицемерие ли это? Возможно, некоторые назовут это так. Но с точки зрения коммерческих интересов «серый» импорт приносит приличную прибыль, а потому в глобальной экономике всегда существуют те, кто готов оказывать такие услуги. Вполне можно задать риторический вопрос: а действительно ли западные центры силы желают герметично запереть своих санкционных «противников»? Или же им выгодно время от времени «подкручивать вентиль», чтобы контролировать динамику цен и спроса, периодически возводя непреодолимую стену, которую, как оказывается, все же можно обойти за дополнительную плату?
Если говорить о «светлом будущем», то очевидно: санкционный режим далеко не всегда способствует заявленным геополитическим целям. Он, скорее, меняет ландшафт мирового рынка, создаёт почву для возникновения альтернативных маршрутов, стимулирует локализацию производства и развивает национальные расчётные системы. Да, он вредит экономикам — и не только тем, что подверглись санкциям, но и тем, что их вводят, сталкиваясь со встречными ограничениями или ростом издержек. При этом рынок энергоносителей, являясь чрезвычайно гибкой системой, умеет перенаправлять потоки нефти и газа в иные географические зоны. Тем самым снижается эффективность «карательных» мер, а компетентность отдельных глобальных структур по централизованному управлению рынком ставится под вопрос. Очевидно, что переговоры и взаимные уступки могли бы предотвратить многие негативные эффекты, но это означало бы лишить сильных мира сего санкционного рычага. А удобство, как мы знаем, — категория нередко превалирующая над рациональностью и уж тем более над морализаторством.
Подводим итоги — а что дальше?
Таким образом, при взгляде на современный мир сквозь призму геополитики и энергетики возникает очень любопытная картина. Страны коллективного Запада фактически выстраивают цепочку мер, которая бьёт в первую очередь по перспективным конкурентам. Однако реальность такова, что энергорынок сложно «выключить», а глобальную логистику ещё сложнее жёстко контролировать. Пытаясь отрезать кому-то доступ к технологиям, политики формируют спрос на альтернативные схемы поставок. Увеличивая барьеры в одних коридорах, невольно подталкивают к развитию других. Объявляя о жёстком эмбарго, одновременно дают повод третьим странам занять освободившуюся нишу. Ирония состоит в том, что при столь масштабных санкционных кампаниях часть игроков реально страдает, но многие начинают извлекать выгоду из изменившегося ландшафта, выстраивая новые связи и ослабляя зависимость от прежних финансовых или технологических центров. Россия, Иран, Венесуэла, Китай и целый ряд других стран стали двигаться в сторону создания собственных платёжных систем, развития локальных производств. Заодно Евросоюз, когда инфляция в регионе подошла к отметке 9,2 процента уже в 2023 году, ощутил на себе всю неопределённость ситуации. С каждым годом все очевиднее становится то, что и кризис цен, и многомиллиардные инвестиции в порты и инфраструктуру, и разрушение старых логистических цепочек, — в первую очередь результат попыток применять санкционное оружие в качестве гибридного инструмента давления.
Остаётся увидеть, что будет дальше. Скорее всего, мир продолжит развиваться по сценарию укрепления региональных союзов и параллельных экономических структур. БРИКС, ШОС, других. Тот, кто искренне верит, будто мы столкнулись лишь с заботой о всеобщем благополучии, вероятно, не замечает, что многие высокие слова прекрасно маскируют достаточно конкретные экономические соображения. И да, когда с телеэкранов звучат громкие заявления о «защите свободы», полезно прикинуть, сколько миллиардов долларов на самом деле крутится вокруг производства сжиженного газа, нефти или технологических компонентов возобновляемой энергетики.
В конечном счёте, можем ли мы говорить, что санкции исчезнут? Скорее нет, ведь политическим элитам слишком удобно иметь инструмент, позволяющий формально «не воевать», но существенно вредить конкурентам. Торговые войны, кажется, тоже никуда не денутся, ведь глобальный рынок развивается быстрее, чем успевают договариваться правительства. Однако очевидно, что универсального рецепта победы через санкционное давление не существует. Столь же очевидна и развивающаяся «санкционная усталость»: увеличивается количество «серых» схем, растёт число альтернативных финансовых институтов, а крупные компании из нейтральных стран с удовольствием занимают освобождённые ниши. Противоречия в риторике при этом цветут пышным цветом: что вчера считалось «жизненно важным для безопасности», завтра может оказаться «вредным для мировой стабильности», если стратегический расклад на шахматной доске изменится.
С этим трудно не согласиться: правила игры в том виде, в каком их пытаются описать на трибунах, давно разошлись с реальной жизнью. Вот и механизм, призванный быть наказанием, параллельно стал развивать внутренние производства и стимулировать новые транспортные коридоры. Пока одни восклицают о «торжестве справедливости», другие осваивают Северный морской путь, формируют расчёты в юанях и рублях, укрепляют свою независимость. Как говорится, «ничего личного, только бизнес».
#ЭНЕРГО.GLOBUS