Реанимация или нога.
Думаю, мне помогли проснуться. Разбудили. Чуть толкнули или ещё как… Я был свеж и силён. Осколки сна не задержались в памяти, оставили лишь смутные тени. Но приятные.
Я сразу сел: поднял туловище и огляделся. Мозг работал чётко, ясно, чуть холодно. Я помнил – кто я, кто и как зовут мою маму, что случилось и где нахожусь.
А лежал я в реанимации после операции. Точнее – сидел на лежаке и внимательно смотрел по сторонам. Во-первых, на стену, где висели часы – тринадцать тридцать.
Меня повезли на операцию из палаты в десять. Сказали раздеться до трусов и ждать в палате. За мной зашёл медбрат Муса. Я переполз на мед. лежак на колёсах, прикрыл одеялом свои татуировки и трусы, и мы поехали. Мне нравилось.
Мы ехали коридорами, переходами, лифтами с лифтёршами. Минут десять про всё, но часы отсчитывали часы. Да, столько мы ехали!
В коридорах иногда сидели люди. Они смотрели на меня с брезгливостью и любопытством, некоторые с жалостью, у некоторых читалось: хорошо, что не со мной. Мои глаза отвечали им с вызовом. Вызов был дешёвым. Я же сразу уезжал дальше. В чистилище-операционную.
Я ехал на операцию и радовался, я хотел, чтобы всё закончилось быстрее. Мосты были сожжены, Рубикон пересох.
В операционной меня встретил анестезиолог – женщина Елена. Ей можно было дать лет 40, а можно и 65. И так последние лет 10-15, думаю. Она подозрительно смотрела на меня птичьим взглядом в круглых очках, искала одной ей известные знаки и приметы. Мне кажется, она ждала, чтобы я запрыгнул на какой-нибудь стол и стал танцевать канкан. Я с трудом удерживался, чтобы её не порадовать.
Какой-то врач, не знал его, деньги платил другому, спросил:
- Правая нога?
- Левая, левая! – испуганно ответил.
- Точно левая?
Он что, б…дь, издевается? Медицинский юмор? Елена засунула мне иглу в вену.
- Что-то меняется, -сообщил я ей, почувствовав, как пьяный туман заползает по вене в мою изнанку.
- Да ну?! – ответила мне Елена…
И вот я сижу на лежаке и смотрю вокруг. И на стене тринадцать тридцать. Если операционная – чистилище, то что тогда реанимационная?
Мой лежак стоял головой к стене. Метров через десять-пятнадцать напротив стояли пару лежаков ногами ко мне. По стене направо от меня тоже было пара лежаков с людьми в трубках. Всего обездвиженных тел было штук шесть. По пустому пространству бегали, смотрели в какие-то приборы две медсестры в масках, шапочках.
- Сколько время?! – чётко и громко сказал я.
Просто, чтобы заявить, что я жив. Чтобы привлечь внимание.
Ко мне подошла одна. Глаза у неё были холодные, голубые. В глазах было равнодушие, в них было всё пох..й.
- Пол второго.
- Дайте попить.
- Ты вырвешь, - аксиомой сказала она.
Я знал, что – нет. Губы были сухие и злые, но голова была ясная. Я не вырву.
- Дайте попить!
Она принесла какую-то спринцовку и прыснула мне в рот. Для меня этого было мало.
- Ещё!
Она рассержено прыснула ещё и пошла, не дожидаясь реплик от меня.
Я был трезв. Мне было хорошо. Я смотрел за всем, что было вокруг с жадностью новорождённого. Я видел цвета, детали. В мельчайших подробностях.
Медсёстры болтали о своих делах: о том, кто кого трахает, кто кому платит, кто и где- что покупает и за сколько. Вокруг приходили в себя и отходили тела, пикали кнопки, бегали кривые по экранам, червями извивались провода.
Я смотрел.
Напротив меня лежала женщина. Думаю, около сорока. С ней было что-то не так. Она была словно пьяная. Неконтролируемо дергала руками и ногами, как заводная кукла. Сбила с себя одеяло. Она походила на жука, которого пришпилили булавкой, и который конвульсивно дёргает всеми своими шестью лапами, опутанными проводками и трубками.
Трубки тянулись к её запястьям, трубка шла из её влагалища. Наверное, катетер? Её нагота не возбуждала. Скорее, вызывала отвращение.
А может, мой половой инстинкт был начисто стёрт? Как говорят блатные: «Жить будет, но бабу не захочет».
Рядом лежала девушка. Красивая, хотя под носом у неё был кровавый тампон. Глаза у неё были тусклые и больные, как при менструации или у беременных. Она приходила в себя, но была обессилена и испугана. За ней приехали, стали перекладывать на другой лежак. Одеяло соскользнуло, обнажив её грудь. Кожа у неё была желтоватая. Она поймала мой взгляд. Сказала что-то медсестре. Та стала прикрывать её одеялом от меня. Я отвернулся.
Нагота здесь воспринималась, как в морге. Никак. Поломанные биороботы.
- Пить дайте, пожалуйста! –попросил я.
Подошла медсестра, прыснула мне в рот.
Потом за мной пришёл Муса и повёз меня в палату.
Через два часа после я как безумный жал на кнопку вызова мед брата и требовал обезболивающий. В моё левое колено глубоко словно засунули паяльников десять и включили.
Два дня от реанимации я мочился лёжа, переваливаясь на правый бок и засовывая член в узкое горло утки.
Я лежал в палате. Только что мед брат Надир сделал мне укол в живот, оставив кровоподтёк у пупка. Живот был уже лиловым. Я отвернул одеяло и смотрел на свою левую ногу, от колена и ниже. Точнее на то место, где она должна была быть. Там ничего не было, только измятая клеёнка в ржавых пятнах. К кровати слева у дальнего от меня угла стояли прислонённые два старых костыля.