Почему-то пять уроков во вторник всегда тяжелее пережить, чем восемь - в понедельник. Там будто с обрыва в море прыгнул - и ладно... И, кажется, столько в же - в среду...
Повторяю в пятисотый раз:
-Идём делать тинкл-твинкл-литтл-ста - звёздочка восходила...
И осеклась, т.к. я это не я говорю, а Линор Горалик моей молодости говорит:
Так они лежали, и их короны лежали,
и они прядали ушами, надеялись и не дышали,
никуда не шли, ничего не несли, никого не провозглашали
и мечтали, чтоб время не проходило,
чтобы ничего не происходило, -
Но над небом звездочка восходила.
Но проклятая звездочка восходила...
Очень любила это в восьмом году, когда у меня был класс в школе и семь групп в "Оладушках", но плюс бабушка, поэтому жизнь, наверное, была тяжелее. Сейчас у меня пятнадцать групп, видимо, это свидететельсвует о каком-то духовном росте... или деградации. А может быть лишь о неизменности жизни, ибо "в аду так часто пять часов утра", что он бесконечен, лишь иногда прерывист, но он всегда настигает тебя обратно. Впрочем, хорошее тоже настигает периодически, и так оно всё довольно бессмысленно, но не бессистемно и по кругу.
К полуночи доберла домой под снегопадом с милонги.
Представляете, полный город снега, и я... вся такая в чёрном. Было обидно, что нельзя каким-то образом поместить в горсть дублёнку, а идти прямо в чёрном вечернем платье и жемчугах. Ибо весь город - мой. Навстречу попалась лишь девочка-подросток в шапке с помпоном. Девочка катилась по обледенелому пандусу и слушала плеер. Думаю, что была совершенно счастлива.
Вспомнилась эта чудесная зарисовка Дмитрия Воденникова. Одного из любимейших моих современных поэтов:
возвращался домой, вхожу в подъезд, а на улице мимо подъездов молодой парень идет, ну совсем мальчик, лет семнадцати.
Посмотрел в мою сторону (а я как раз дверь первую открывал): ну всё, думаю, хочет мою будущую пенсию отобрать. Или в подъезд за мной войти. Чтоб там листовки в почтовые ящики положить. Или половичок украсть.
Поэтому дверь быстро первую за собой закрываю, вторую ключом подъездным, чтоб, значит, перед злоумышленником ее поскорей захлопнуть, открываю – и в стеклянную витрину за парнем смотрю: бежит ли он уже сюда со своим злоумышленным лицом.
А он, подумав, что остался на улице один, раз — и сделал пируэт. Крутанулся вокруг собственной оси. Руки расставил и крутанулся.
От преизбытка молодых сил, от радости, что зима, что февраль, что скоро весна, или влюблен, может, в кого. Крутанулся и дальше пошел.
Веселый, как бабочка.
-Почему она радуется? - спросила я родителей, впервые смотря русский фильм "Десять негритят", а там злополучная гувернантка только что застрелила последнего человека на острове.
-Она думает, что обезопасила себя...
А потом она, как и в романе, идёт, опьянённая свободой, как во сне или тумане, в замок, поднимается в свою комнату, где для неё услужливо приготовлены стул и петля. И она согласна с тем, что всё так, как нужно... и только шуршание алой мантии судьи в конце...
Куда там любому американскому фильму ужасов - я до сих пор ничего страшнее не смотрела в своей жизни.
Короче, во сне я вздыхаю с облегчением от того, что все позади, уже все умерли, нечего бояться, нечего ждать. Утром - бегу на работу, если повезёт - домой - на обед, потом - опять на работу; а потом вваливаюсь, такая, в автобус, плюхаюсь на сиденье, взвалив на себя пакеты с вечерним платьем, перчатками, нижней юбкой, чулкам и туфлями... думаю: - Всё... ровно семь минут наедине с Ланой Дель Рей в моей голове:
-Ю вё май айдем, щайнин компаньон...
-Хэллоу, мисс Энни! - раздаётся надо мной.
-Ты почему в повязке? хэллоу, - я открываю глаза, отвечаю ничуть не удивленно, видя склонившуюся надо мной белокурую Алевтину, ибо мой мысленный диалог не заканчивается с ними... он длится полгода,
а они встречают меня повсюду, и я даю одно бесконечное интерьвью.
-Болею. В поликлинику еду. Ну... как работа? - спрашивает.
-Трудно, - уклончиво отвечаю.
-Как английский?
-Моя любимица из книжки, которую читаем, миссис Голдфинга... она забавная.
-А я Брайна Хэппидэйла люблю.
-Его все любят...
Понимаю, что даже в солнечной Испании, подозреваю, я встречу какую-нибудь Алевтину. Впрочем, отчего нет? - встретила же я в Бэбилэнде Сестру Керри - одноклассницу Алевтины. Просто помолодевшую на десять лет.
Тем временем мне стало казаться, что в последних двух песнях Ланы Дель Рей, которая близка мне вся, даже, если не близка тема (я про тяжёлые наркотики), появилась новая нота... или во мне появилась. Не та, когда ты летишь спиной в черноту, а справа и слева там и там вспыхивают огни. Потом там наоборот кажется, что рушится, а ты стоишь.
-Ну, хоть падать перестала, - думаю. - Теперь другие уходят в эту бесконечную толщу чёрной воды, становясь всё дальше и неразличимее...
Ну, пока не наклонятся над тобой и не тронут за плечо:
-Мисс Энни...
Несколько лет назад Алевтина, чувствуя, что со мной что-то не то, просто вставала из-за парты и шла к учительскому столу, делая вид, что идёт с проверкой работы, но неизменно становилась позади и клала мне руку на плечо. Так, с ей рукой, я досиживала последние минуты урока, понимая, что отчаянье отступает, заполняя меня спокойствием. Откуда она это знала? - никто не знал, а она знала...
Сэр Юстас Педлер сегодня тоже нашёл какие-то торчащие позвонки на шее и придумал на них давить, дескать, идеальная комбинация клавиш для управлением моими саккадами, "очами", махами ногами...
И скорей бы уже снилось только танго.
P.S. После семи лет жизни бок о бок с немкой по имени Элизабет, Бог послал мне француженку Элизабет, четырёх лет, с внешностью Одри Тоту.
-Мисс, я пропустила два урока, не могли бы вы дать мне домой раскраски?..
Вывод: хотите гениальную дочь? - назовите её Елизаветой. Точно вам гарантирую, что всё будет. Клянусь своей прабабушкой и Её Величеством - Елизаветой Второй:
Уходя с милонги, столкнулась с Эйнджел и Педлером, которые шли, обнявшись. Это не помешало Педлеру отклониться от курса и начать целовать меня в щёку.
я: - Энйджел, сделайте же что-нибудь!
-Юстас... пойдём, ты женат! - мягко сказала Эйнджел, а я так смеялась, что споткнулась на лестнице.
-И со мной попрощайся... только не на лестнице, - слишком романтично, - говорит Тедди.
-И плохая примета, - щёлкнуло у меня в голове, ибо я знаю, что объятия на лестнице - к разлуке. И доказано это моим многолетним опытом...
Сэр Юстас Педлер сегодня в близком объятии едко заметил, что танцую я так, что у него твёрдая уверенность в том, что он растлевает школьницу.
-Вы прекрасно знаете, сколько мне лет, - холодно обрезала я. - И хватит чесать мною своё пузо, хоть я вам только для этого нужна.
-Не, можно не только пузо, - глубоко задумался Педлер.
-Когда я на вас злюсь - я себе всё объясняю вашей любимой фразой: - "партнёр главный в танце! Все думают, что это моя жена красиво танцует, а это я! я красиво танцую!.." Эта фраза говорит о вас всё.
-Вы мне всё больше и больше нравитесь.
И я ужасно благодарна им за эти выдёргивания меня из пучины имени меня за шиворот.
"...потому что моя тоска по Ехо была столь велика, что я ей почти не чувствовал, как не чувствует боли человек, потерявший от неё сознание. Моя тоска по Ехо не помещалась в меня, вот в чём штука. Счастье, что я научился ей игнорировать, а то бы не уцелел. А так думал - никогда не вернусь в Ехо, и ладно".
Макс Фрай, Мастер ветров и закатов
Меня потом часто спрашивали: скучаю ли я по танго? но нет... я оказалась не настолько захваченной самим процессом танцев (языком любви, спорта, конями, музыкой... нужное подчеркнуть!) - я вообще захвачена лишь отношениями между людьми, а не хобби, которые сменяют друг друга на протяжении жизни.
P.P.S. Да, отчего всё так уныло? - бывают такие в жизни времена. Тогда я потерпела сокрушительное разочарование в любви, а потом и в дружбе... и не раз, конечно. В общем, это я сейчас ни чем и ни кем не очаровываюсь, поэтому всегда весела, благодарна и довольна тем, что есть (маленьким не сдох, и ладно. вкусно и точка. не война... а, нет, война, но называется иначе, а в целом всё переживём, конечно!).