Байки.. Дрогов 1 часть

От самых разных людей узнавал я о судьбе этого человека. Про его личную жизнь фантазии исходили от моей жены, а к ней сведения о соответствующих фактах просачивались от старшей сестры Дрогова, которая носит теперь фамилию мужа и живёт в Москве. Она же рассказала историю семьи Дроговых. Мой дальний родственник, когда-то работавший в Питерском оркестре, вспоминал о ходивших у них слухах, где фигурировал некий Дрогов. Немало интересного поведали сослуживцы и ученики Дрогова. Профессор Бойм Михаил Аркадьевич, ставя нам в пример Дроговскую лабораторию, поделился как-то о встрече с ним в Ленинграде, где и живет Дрогов по сию пору в кругу своей замечательной семьи.
Сам я видел его только один раз, будучи в командировке в Ленинграде, но неплохо осведомлён через публикации о его профессиональной деятельности, по причине близости наших научных интересов. В общем, судьба его, в некоторых общих чертах, похожа на судьбы многих людей моего поколения и моего круга, поэтому мне было легко сочинять этот рассказ (вернее эту байку), как-бы в состоянии непосредственного сопереживания с героем.
Виктор Андреевич Дрогов родился в 1950-м году в Ленинграде. Отец его Андрей Викторович работал на военном предприятии и был специалистом по баллистике. В роду у Дроговых, как-то так получалось, что по мужской линии Андреи Викторовичи получали свои имена «в честь деда», впрочем, точно так же, как и Викторы Андреевичи. Все они состояли на государевой службе, точнее, - были профессиональными военными, а еще точнее, - артиллеристами. Дед Виктора (Виктор Андреевич старший) после Октябрьской Революции стал военспецом в Красной Армии. Он много раз повторял: «Настоящее дело несовместимо с политикой.» Говорили, что фраза эта дошла до вождя революции, на что тот отреагировал: «Лозунг для военспеца превосходный, конечно, ежели удастся соблюсти, а то ведь через годик глядь, - по уши в политике, ладно, коли на нашей стороне, - и помолчав, добавил, - впрочем, такие соратники и нам не нужны.»
Дед, по словам отца, с утра до вечера пропадал на полигонах и стрельбищах. Остальное время отводилось семье и «соприкасаниям с культурным наследием прошлого». Таким образом, традиционно, система жизненных ценностей Дроговых сводилась к трем составляющим: у мужчин – работа, семья, культура; у женщин – семья, культура, работа. Поскольку было принято, что работа (выбранное дело всей жизни) занимает мужчину полностью, на футуристические увлечения времени не отводилось, и культура (будь то литература, живопись, музыка…) воспринималась лишь в её классическом представлении. Считалось, что классика – то, что человечество отобрало и оставило после того, как всё остальное предало забвению (нам ли, технарям, судить о справедливости отбора?). При любых правителях, при любой власти, у Дроговых самым пустым, никчёмным и вредным считалось обсуждение политики, участие в ней категорически исключалось.
И дед, и отец Виктора очень не любили, когда их причисляли к интеллигенции, считая, что научно-практические работники, занятые военным делом или материальным созидательным трудом, вообще не нуждаются ни в каких причислениях, тем более в столь неопределённых, не говоря уже об этой идиотской «приставочке» - техническая (почему не химическая, биологическая…?)
Авторитет отца для Виктора был абсолютным. Жизнь отца воспринималась, как пример для подражания, коему не вредили, в частности, слухи, ходившие среди родственников, о предвоенной личной жизни Андрея Викторовича. Упоминалась некая «музыкантка», которая, якобы, «чуть не свела его в могилу», что он из-за неё и на фронт рванул добровольцем, несмотря на «бронь». Но слухи – это слухи, а доподлинно известно, что Андрей Викторович встретил свою Верунюшку, лёжа в госпитале после ранения, которое получил на юге в 1942-м году. Вера Ивановна, учительница по литературе в старших классах, в войну работала медсестрой. Виктор знал, что отцу тогда было 38 лет, а маме 31 год; а в 1943-м году родилась Машенька, - его любимая, его нежная, его заботливая сестрица Машенька; а было это на Урале, куда перевели отца.
Виктор привык к простому, строгому и, вместе с тем, сердечному быту в семье. Отец днями пропадал на работе, а вечером зачастую штудировал техническую литературу. Но иногда детям устраивались вечерние «экспресс-экзамены», оценки за которые папа и мама заносили в «экзаменационный лист», прикнопленный к стене. Кроме общеобразовательной школы Машенька училась ещё и в музыкальной. Воспитанием дочери руководила главным образом мама, воспитание же сына проходило под неусыпным бдением отца. Дроговы-мужчины из поколения в поколение прививали сыновьям общетрудовые навыки и не боялись с самого раннего детства, несмотря на неизбежные травмы и ушибы, приучать ребят к работе со слесарными и столярными инструментами. В девятилетнем возрасте Витя, с одобрения отца, записался в авиамодельный кружок в Дом пионеров, а в двенадцать лет – в волейбольную секцию.
Вообще, воспоминания о детстве были самыми светлыми. Вдруг, папа с мамой по какому-то телефонному звонку, срывались с места и ехали то в Ленинградскую филармонию, то в Кировский театр, а потом поздно засиживались, делясь впечатлениями. Родители и детей приучали к слушанию музыки; в семье была весьма солидная для не музыкантов фонотека из грампластинок; услышанное подвергалось обсуждению. Поскольку память в детстве цепкая, а папа повторял это неоднократно, Виктор запомнил, например, что самое лучшее звучание музыки Шопена, по мнению отца, было в исполнении Владимира Софроницкого (Андрей Викторович, будучи в командировке в Москве осенью 1949 года, попал на его концерт в Большом зале консерватории).
А в 1960 году Дроговы, в результате расселения коммунальной квартиры, где они занимали две небольшие смежные комнаты, получили прекрасную трёхкомнатную квартиру, в которую через два года поселился славный малый Дима, а в 63-м и в 65-м годах Машенька родила Сашеньку и Леночку. Виктор же тем временем завершал обучение в школе, и поступал в институт, и успешно учился. Но что поражало домочадцев, так это его привязанность к детям и, разумеется, детей к нему. Вот в такой обстановке прошли его студенческие годы и в 1973 году он с отличием окончил институт. Виктору была предложена аспирантура, но отец, поинтересовавшись, чем и под чьим руководством он собирается заниматься в науке, отговорил сына и «по блату» устроил его в оборонку. Как Дроговы умеют работать – известно, и через восемь лет, в ранге ведущего специалиста с почти готовой кандидатской диссертацией Виктор Андреевич Дрогов зачисляется в заочную аспирантуру. Завершая рассказ об этом этапе, следует упомянуть ещё об одном важном событии в семье Дроговых. Диму, мужа Машеньки перевели в Москву. О его работе ничего не известно, но всё их семейство переехало в столицу.
Дрогов работал над четвёртой главой диссертации, когда в прихожей раздался звонок. Открыв дверь, он увидел пожилую даму, которая сообщила, что сегодня переселилась в квартиру напротив, купила новый замок, но не знает по какому номеру телефона вызвать слесаря. Дрогов сказал, что номера не знает, но готов помочь. Осмотрев дверь и новый замок, Дрогов принёс инструменты, минут за десять удалил замок старый и минут за двадцать врезал новый. Дама пришла в полный восторг и пригласила на чашку чая. За беседой выяснилось, что дама – музыкальный работник, что зовут её Софья Ефимовна. Она расспрашивала о нём, и о родителях, и о соседях, и о магазинах, и о районе, и ещё о чём-то. Потом она поинтересовалась, откуда у Виктора слесарные навыки и услышала в ответ, что настоящий инженер-исследователь должен обладать таковыми не хуже слесаря. Потом были другие, порой, смешные вопросы, типа: есть ли у него девушка. И вдруг, как бы спохватившись, Софья Ефимовна стала извиняться за болтливость и в заключение сказала: «Виктор, я рада нашему соседству, ещё раз благодарю за прекрасную работу и надеюсь, вы не откажете новой соседке в возможности побеседовать с вами как-нибудь ещё. Обещаю не злоупотреблять вашим вниманием». Ответом ей была добродушная Дроговская улыбка.
Следующая встреча состоялась на следующий день, вернее вечером. Семейство Дроговых решило посетить филармонию, где оркестр Евгения Мравинского давал две симфонии Чайковского. В перерыве Дроговы встретили новую соседку и её подругу, которая, представившись, как Софья Моисеевна, сообщила, что студенты консерватории именуют их Сонечками. После концерта Виктор предложил Сонечкам доставить их до дому (Дроговы приехали на «Москвиче» Виктора). Суммарная комплекция дам позволила им разместиться на заднем сидении. Дабы не отвлекать Виктора от дороги, дамы, обмениваясь впечатлениями, обращались лишь друг к другу и к Дрогову старшему, сидевшему рядом с Виктором. Софья Моисеевна жила на Васильевском острове. Поблагодарив за «шикарную доставку», она пригласила Сонечку на послезавтра «на посиделки» и, чтобы непременно с Виктором Андреевичем. Отъехав от дома Софьи Моисеевны, Виктор полюбопытствовал, что это за «посиделки», куда его только что пригласили. Задумавшись на минуту, Софья Ефимовна стала рассказывать о том, как Сонечка невероятным чудом пережила блокаду, как, будучи вокальным педагогом, она из последних сил, тайком собирала ноты в опустевших библиотеках и стаскивала их в одну из комнат под замок, - ведь в буржуйках тогда сжигалось всё, что могло гореть. Ещё не кончилась война, когда Сонечка первая открыла вокальный класс. Тогда-то и начались «посиделки», на которые студенты консерватории и артисты Кировского частенько собирались у неё дома, в этой самой коммунальной квартире на Васильевском, где обсуждались самые разные вопросы, - от репертуарного плана Кировского театра до материальной помощи полуголодной двадцатилетней меццо-сопрано. Многое изменилось с тех пор, а вот «посиделки» функционируют, как и прежде.
«Уж я и не знаю, как мне предстать перед цветом музыкального Питера», - с наилегчайшей ноткой иронии произнёс Виктор. «А вы не ёрничайте, - добродушно, с улыбкой отреагировала Софья Ефимовна, - но я сама виновата, я так восторгалась Сонечкой, что, вероятно, в моём рассказе она предстала, как некая гранд-дама Петербургского музыкального салона. Цвет, как вы сказали, это вершки, а у Сонечки – корешки, да, самые корни, азы, основа, фундамент. Сонечка – это труд, да, постоянный, каждодневный с крохотными шажками, но они туда, куда надо и в этом самое главное. У Сонечки очень неплохо трудоустроены все её ученики; уже только это следует считать прекрасным результатом в музыкальном мире. Но у неё сопрано и баритон – солисты Кировского, а ещё одного перетащили в Москву, в Большой. А послезавтра – это так, рядовой междусобойчик, профессиональных разговоров не будет, полистают новые альбомы, помузицируют и всё. Посмотрите на нашу богему, вы человек молодой; надеюсь, ваши родители не усматривают в этом чего-либо дурного».
Вера Ивановна, как-то загадочно улыбнувшись, процитировала: «Родители чего-либо дурного не усматривают, - а затем обратилась к мужу, - Андрюш, вот как ты считаешь, стоит ли пускать этого медведя в приличное общество?» - «Ну, будем считать, что за истёкшую трехлетку процесс взросления, в том числе «музыкального», в целом завершён. А? Виктор, веди себя там хорошо» - с нарочитой иронией произнёс отец. В диалоге родителей Софья Ефимовна уловила нотки некоего неизвестного ей подтекста, впрочем, машина подъехала к дому, все стали прощаться, благодарить друг друга за чудесный вечер, после чего состоялись расставания с пожеланиями доброй ночи.
А диалог родителей действительно имел подтекст. Где-то лет пять назад произошло следующее. Однажды, совершенно внезапно Виктор выпросил отпуск за свой счёт на десять дней «в Москву на волейбол»; в студенческие годы он получил первый разряд по волейболу (силушкой бог не обидел, рост 190). После окончания института тренер нередко призывал его «постоять за команду», так что, особого удивления этот отъезд в семье не вызвал. Несколько смущал срок – десять дней, обычно их было не более семи. Вернулся Дрогов с «фингалом» под глазом и забинтованной рукой. Отец, окинув его насмешливым взглядом, молча удалился в комнаты. Вера Ивановна, всплеснув руками, что-то запричитала и тут же вспомнила про звонок дочери из Москвы. Маша сообщала, что до неё дошли слухи о некоей тридцатипятилетней солистке Московской областной филармонии, которая, якобы, «имеет виды» на её драгоценного брата. А затем последовал двухлетний, тревожный для родителей период, когда, время от времени, раздавались звонки и сын срывался в Москву, а потом, уже в Ленинграде, бегал куда-то по ночам. Но через два года, когда родители решили, что сын окончательно «отбился от рук», всё прекратилось и Виктор с удвоенным упоением углубился в работу. Собственно, этими обстоятельствами и был вызван родительский диалог в машине, когда отец иронизировал о «музыкальном взрослении».
Два дня после поездки на концерт Дрогов вкалывал с утра до вечера; в первый день – до очень позднего вечера. Как говорят технари, - «попёрло». Это – удивительное ощущение творческого взлёта, когда всё, - и физическая модель, и созданная на её основе расчетная методика, и эксперимент, да, господин эксперимент, одним словом, всё подтверждает и твои смелые догадки, которые ранее считал сомнительными, и справедливость, порой, рискованных предположений и допущений, логику алгоритмов и технологических решений. Результат, к которому ты стремился много лет, - вот он, - вот его явные очертания, финишная прямая; ещё полгода - год работы и, - финал, а заодно и защита «диссера» и шампанское.
Наступил вечер «послезавтра». Около семи часов Софья Ефимовна позвонила, и Виктор пошёл подгонять машину к подъезду. Коммунальная квартира, где жила Софья Моисеевна, напоминала муравейник. Какие-то люди сновали по коридору, по комнатам, на кухню, в ванную и туалет, выходили на лестничную площадку, курили, заходили в квартиру, шумно галдели, смеялись, или тихо беседовали. Возле входной двери, в коридоре, к батарее у окна была привязана и лежала здоровенная собака. Народ обходил её по окружности с радиусом метра в два и с некоторым опасением, хотя пёс не проявлял никаких недружественных намерений.
Дрогов был представлен Сонечками некоторым из гостей: солисту Кировского театра Валентинову, доценту консерватории Волгиной, аспиранту концертмейстеру Никитскому, ещё трём – четырём персонам нестуденческого возраста, имена которых он тут же забыл. В комнату Софьи Моисеевны набилось человек пятнадцать, большую часть которых составляли студенты. Валентинов громоподобно пробаритонил, что завтра у него Иоланта и он заскочил на минуту, чтобы поздравить милых Сонечек, а с чем, они сами знают. Он сгрёб в охапку обеих и смачно расцеловал. Софья Ефимовна поинтересовалась: «Как поживает завтрашняя соль?» - «Попрошу концовочку, - проголосил Валентинов, поставил на рояль ноты и спел, - в ней всё опьяняет, в ней всё опьяня-а-ет и жжёт, как вино, и жжёт, как вино!» Под бурные аплодисменты он наклонился к Софье Ефимовне, сидящей за роялем, что-то прошептал, поклонился всё ещё аплодирующей публике и удалился вместе со своей собакой.
А публика разбилась на группки, что называется, по интересам: совсем юные начали рассматривать последние из многочисленных альбомов Софьи Моисеевны (это были прекрасные фотокопии картин Мане и Дега), молодежь постарше по-хозяйски копалась в огромной нотной библиотеке, которая занимала едва ли не полкомнаты. Те же, кому был представлен Дрогов по приезде, придвинув стулья, окружили его, сидящего на диване между Сонечками и начали выпытывать: чем он занимается, женат или нет, и что за «зверь» гидроаэромеханика. Начала прислушиваться и подтягиваться молодежь.
Дрогов оказался хорошим рассказчиком. Давно замечено, что по-настоящему творческие люди, увлечённые своим делом, как правило, хорошие рассказчики, когда кто-то, вдруг, проявит интерес, или, хотя бы, любопытство к их увлечению. Слушали внимательно, порой, перебивая и переспрашивая. Очень красивая девушка лет шестнадцати с длинными густыми чёрными кудрями и весёлыми чёртиками в глазах, держа за руку полноватого двадцатилетнего малого с добродушным лицом, пробралась поближе и они вдвоём уселись на один свободный стул. Вскоре к ним подошёл и встал рядом светловолосый парень. Инга (так звали девушку) рассказала, что ребята как-то заспорили о том, как получается электричество. На уроках физики его получали трением, но как, - непонятно. Дрогов улыбался; он не в первый раз сталкивался с проявлениями технической наивности среди людей гуманитарных занятий и относился к этому весело и по-доброму. Светловолосый парень, по-видимому, иначе оценивший добродушную улыбку рассказчика, задавал новые и новые, как ему казалось, каверзные вопросы, из разных областей знаний, и Дрогову пришлось просто и понятно рассказывать о работе электростанций, о водоизмещении кораблей, о турбовинтовых и турбореактивных двигателях, о параллельном и последовательном соединении насосов, о резонансных акустических явлениях…
Наконец, Софья Моисеевна сказала: «Хватит терзать гостя, садитесь пить чай». Аудитория, которая только что внимательно слушала Дрогова, пришла в движение: одни, взглянув на часы, стали прощаться, другие вернулись к альбомам и библиотеке; за столом оказались шесть человек: Сонечки с Дроговым и Инга с парнями. Светловолосый парень, звали его Сергей, как бы подводя итог предыдущей линии заметил: «Мы, музыканты, проявляем техническое невежество, те же, кто работает в технике, невежество музыкальное; наверное, - это нормально». Софья Ефимовна с этим категорически не согласилась и рассказала об отношении к музыке в семье Дроговых, о весьма солидной домашней фонотеке (Софья Ефимовна успела доверительно сойтись с Верой Ивановной), о регулярных семейных визитах в Ленинградскую филармонию, в Кировский, да и на консерваторские спектакли. К столу подсели ещё человек пять – шесть. Разгорелась застольная дискуссия и, как водится, в такого рода беседах, тематика не была единой, а скакала во всевозможных направлениях, хотя и продолжала оставаться при этом в целом музыкальной. Спросили мнение гостя. Дрогов сказал, что может выразить, лишь частное суждение отдельно взятого зрителя-слушателя, на что участники чайного застолья дружно заявили, что тем-то оно для них и ценно. После секундной паузы Дрогов вкратце передал содержание недавней семейной беседы, в которой помимо родителей принимала участие Софья Ефимовна. Дроговы, обращаясь к соседке, недоумевали: как же так получилось, что целый музыкальный пласт, именуемый ранее, как «камерная музыка», довольно быстро практически исчез из репертуарных планов концертных залов, во всяком случае, если судить по теле- и радиопередачам. Сам термин «камерная музыка» признавался неудачным, но инструментальное и вокальное наполнение было высокопрофессиональным, а главное, востребованным публикой, значительную часть которой составляли слушатели – любители вроде семейства Дроговых, их близких и знакомых. Затем Дрогов поделился собственными впечатлениями о последнем концерте Валентинова: далеко не всегда даже известные оперные певцы отваживаются и оказываются способными на столь высоком уровне исполнять романсы Шостаковича.
Подливая Дрогову чай, хозяйка поинтересовалась: как Виктор Андреевич воспринял «разномастное» общество «посиделок»? В это время молодежь, окружив рояль, на четыре голоса лихо распевала: «Жил был у бабушки серенький козлик». Дрогов, широко улыбнувшись, поблагодарил хозяйку и, обратившись к Софье Ефимовне, спросил: «Не пора ли и нам с вами до дому?», после чего встал, подошёл к двери и осторожно начал её открывать. Дверь, задрожав и заскрипев, нехотя стала подаваться, с треском описывая краем глубоко прочерченную на полу окружность. Хозяйка с улыбкой сказала, что если Виктор Андреевич будет заезжать почаще, то научится «укрощать этого монстра», на что Дрогов, усмехнувшись, ответил, что дверь надо не учиться «укрощать», а просто починить.
«За чем же дело стало?» - наитишайше, но внятно произнёс светловолосый парень Сергей, на что Дрогов перечислил: «За отвёрткой, небольшим ножичком, молотком и огрызками карандашей». Хозяйка опасливо запротестовала, объясняя, что уже поздно, что ей неловко пользоваться добротой Виктора Андреевича, впервые пришедшего в её дом, и заключила, что надо будет, наконец, вызвать слесаря. Дрогов, пожав плечами сказал, что вся эта работа займёт не более двадцати минут. Идею немедленного ремонта поддержала и Софья Ефимовна: «Сонечка, если Виктор Андреевич берётся, будь совершенно спокойна».
Нож и огрызки карандашей нашлись немедленно. Осложнения возникли с отвёрткой и молотком. Дело в том, что в квартире Софьи Моисеевны жили только женщины и две девочки. Посоветовали обратиться к соседу снизу; сказать, что, мол, Софья Моисеевна просит кратковременно одолжить упомянутый инструмент. Яков Леонидович, так звали соседа снизу, приоткрыв дверь «на цепочку», внимательно рассмотрел Дрогова, затем без комментариев быстро выполнил просьбу. Дрогов вывинтил шурупы из дверной коробки, ухватил могучими ручищами тяжелую дубовую дверь и, легко сняв её вместе с петлями, отставил в сторону, прислонив к стене. В коридор высыпали все: и домочадцы, и посетители «посиделок», даже кошка вышла откуда-то, зевая и потягиваясь, и уселась на подоконник, с любопытством глядя на происходящее. Удаление двери, неожиданно для Дрогова, вызвало у старшего поколения реакцию близкую к шоковой. Софья Моисеевна, всплеснув руками, прошептала: «Сонечка, что же теперь будет?» Соседи стали предлагать временно, ну хотя бы, до завтра, закрыть проём покрывалами. Пока он возился с огрызками карандашей, превращая их в «пробки», и чистил ножичком гнёзда из-под вывинченных шурупов, Софья Моисеевна аккуратно поинтересовалась, что делает Виктор Андреевич завтра и не сможет ли заехать. Между тем, Дрогов вставил в гнёзда и забил молотком «пробки-карандаши», привинтил соответствующие части петель к дверной коробке, попросив каплю подсолнечного масла, протёр их, поднял дверь и повесил на место, поинтересовавшись, где можно вымыть руки.
Что тут началось! Софья Моисеевна робко тронула дверь. Та, без единого звука закрылась под восторженный шёпот аудитории: «Даже не задевает пол!» И сразу пошли восторги, поздравления и россыпи благодарностей. Поздравляли Софью Моисеевну, Дрогова и друг друга, что, наконец-то, после трёх лет мучений можно входить и выходить по нормальному. Дрогов сказал, что эта реакция напоминает ему триумфальную сцену встречи Радамеса после победы над эфиопами. «Соня, Соня, - кричала в восторге какая-то женщина, обращаясь то ли к Софье Моисеевне, то ли к Софье Ефимовне, - Виктор Андреевич просто волшебник, надо его обязательно познакомить с Ларисой.»
Когда возвращались домой, Дрогов поинтересовался, кто такая Лариса. Софья Ефимовна, как выяснилось, сама знает о ней лишь понаслышке от Сонечки, которая рекомендовала её, как весьма квалифицированного концертмейстера; а на завтра они договорились полдня посвятить разбору вокальных циклов Шуберта.
На следующий день, около семи вечера (Дрогов только что пришёл с работы) раздался звонок. На пороге стояла девушка-женщина. «Виктор Андреевич? – спросила незнакомка, - Лариса, - представилась она, подав руку, - Софья Ефимовна просила пригласить вас на чай». С этой минуты Дрогов плохо помнил происходящее в тот вечер. Кажется, они какое-то время стояли и смотрели друг другу в глаза, кажется, он сказал: «Ну здравствуй», - и она ответила, и они продолжали стоять. А потом показалась Софья Ефимовна и что-то сказала; кажется, они пили чай и что-то говорили, говорили. А когда выходили из квартиры, неизвестно откуда прозвучала версия: «Подвезти до метро». Вход в метро проехали не притормаживая, и она сказала свой адрес, и положила свою руку на его, когда он переключал передачи. Дрогов чувствовал, что ничего, даже близкого к ЭТОМУ в его жизни не было. Всё прошлое из так называемой личной жизни мгновенно стёрлось и превратилось в прах. Он вёл машину, что называется, на «автопилоте». А потом – восторг и счастье, и снова, снова – восторг и счастье.
Было около девяти утра, когда сознание в каждом из них начало медленный и длинный путь к возвращению. Наконец, они очнулись, плохо соображая, что с ними, и близкие к новому обмороку от прикосновений. Лариса выпорхнула и забегала по маршруту кухня – ванная и обратно. Дрогов снова чуть было не задремал под шум воды и звон посуды, но, сделав над собой усилие, окончательно пришёл в себя. Он, вдруг, застеснялся своего положения: ни домашней одежды и обуви, ни зубной щётки, ни бритвы. Быстро натянув на себя всё, в чём приехал, Дрогов приоткрыл дверь. Лариса стояла, смотрела на него с улыбкой и как-то буднично сказала: «И вовсе нечего меня стесняться, сейчас мы выпьем кофе, ты поедешь и привезёшь всё, всё, что тебе нужно и знай: никуда я тебя больше от себя не отпущу».
Отъехав от дома Ларисы, Дрогов стал восстанавливать цепь событий. Прежде всего, какой сегодня день? Ну да, суббота, с облегчением вычислил он. И тут же неприятная мысль: родители волнуются; Софья Ефимовна вряд ли могла их успокоить, поскольку, как предполагал он, «молодые», находившиеся в состоянии умопомрачения, способны были лишь окончательно запутать эту самую цепь событий. Предположение оправдалось. В квартире его встретили родители и Софья Ефимовна; Вера Ивановна, видимо, всплакнула, Софья Ефимовна засуетилась и, быстро попрощавшись, ушла. «Объясняй», - сухо сказал отец. Сын, смущенно и тихо, но с неизменной Дроговской твёрдостью произнёс: «Мне – тридцать два, Ларисе – двадцать пять, вчера мы с ней, - ну, наверное, правильно сказать – лишились рассудка. А теперь она меня считает мужем, а я её – женой, - вот, что случилось».
Так началась семейная жизнь Дрогова. Суббота пролетела в приятных хлопотах, а в воскресенье поутру молодожёны отправились на Ларисину дачу. Долетели быстро и стали ждать гостей – студентов и абитуриентов, которых консультировала Лариса, разумеется, бесплатно (для понимания постсоветских читателей это обстоятельство не лишне отмечать). Приехали четверо: знакомые Дрогову Инга со своим парнем Алексеем и тот самый светловолосый парень Сергей с девушкой. Парням было на вид лет двадцать, девушкам – лет шестнадцать. Дрогова познакомили с девушкой Сергея. Это была, в общем-то милая, хотя и малоприметная девочка; она вскинула длинные ресницы, - на Дрогова смотрели голубые глаза с фиолетовым оттенком. «Анютины глазки», - подумал он. Девушку действительно звали Аней. Дрогов, когда люди плохо запоминались, включал ассоциативную память: Анютины глазки – Аня.
Ларисина дача представляла собой наитипичнейший вариант пригородного имения на шести сотках: небольшой деревянный домик, совмещённый туалет-сарай в виде теремка и постройка из листового шифера, в которой располагался душ. От соседних участков Ларисин отличался полным отсутствием следов земледелия. Сей участок был получен и обустроен отцом Ларисы, который, вскоре охладел не только к участку, но и к семейной жизни в целом и, вот уже около десятка лет, как находился в разводе с Ангелиной Семёновной – матерью Ларисы.
Между тем, хозяйка решила жарить шашлыки из заранее приготовленного мяса. Мангал, шампуры и деревяшки в сарайчике имелись, так что, на «мальчиков» возложили выполнение задания по разжиганию костра и приготовлению углей. Сама же хозяйка с Дроговым и «девочками» направились в соседнее село на базар за овощами и зеленью. На базаре их настигла сильная гроза, которая, впрочем, быстро пролетела и, которую они переждали под навесом. На обратном пути обнаружилось, что крохотный ручеёк, который переходили по двум дощечкам, превратившись в бурлящий поток, стал представлять собой водную преграду. Дрогов, обутый в лёгкие сандалии «на босу ногу», засучив брюки, легко и быстро перенёс женскую часть экспедиции на другую сторону. Светило яркое солнце, воздух после дождя был свежим и казался ароматным, девчонки смеялись и Дрогов подумал: «А ведь этот воскресный день в конце мая, пожалуй, для меня один из тех немногих, что хранит память человеческая всю оставшуюся жизнь».
Вернувшись на дачу, путешественники застали молодых людей за тщетными попытками разжечь костёр. Дрогов, не говоря ни слова, пошёл в сарайчик, нашёл кусок железного листа, бросил его на мокрую траву, настрогал из деревяшек с десяток тонких лучинок, положил на железный лист смятую газету, на неё «колодцем» лучины, на них пару деревяшек. Костёр загорелся от одной спички, дамы выразили бурный восторг. Пока Дрогов возился с костром, а затем с мангалом и шампурами, вся компания весело суетилась, раздувая угли, накрывая стол и обсуждая при этом непонятные ему музыкально-теоретические аспекты. Лариса предупреждала, что девочки каждую свободную минуту будут пытаться её «терзать», поскольку собираются поступать в консерваторию и занимаются с утра до вечера. «Вот я и решила вытащить их на денёк» - объясняла она.
А потом были стаканы с крюшоном и лимонадом и развесёлое поедание шашлыков. Инга висела на Дроговской руке и без умолку болтала о том, какой замечательный сегодня день, какой замечательный, всемогущий или всё могущий Дрогов, какая замечательная Лариса и как все рады, что всё так сложилось. После шашлыков состоялась лесная прогулка с новыми попытками музыкально-теоретических нападений на Ларису. Возвратившись на дачу, устроили чаепитие; время летело быстро и, вскоре шумная молодёжная компания стала собираться на восьмичасовую электричку, все дружно двинулись на станцию, и вот молодожёны остались одни. Накрапывал дождь и Дрогов предложил ехать домой.
В машине он заговорил о том, не пора ли подавать заявку о переименовании Ларисы Гейцер в Ларису Дрогову. «Разве дело в бумажке? – тихо произнесла она и посмотрела на часы, - ровно двое суток, как ты в моей жизни, а я прирастаю к тебе с каждым днём всё сильнее; а бумажку, - бумажку потом напишем». Дождь усиливался, Дрогов снизил скорость. Он старался, но никак не мог понять, что же кольнуло его в этом её ответе. Он привык всё делать в жизни по-правде и по-совести; семья – так семья, с одной фамилией, с одним домом, с детьми и животными.
Наступившие житейские будни и дальнейшее течение времени изломали прежнюю Дроговскую жизнь абсолютно. Постепенно установился довольно странный для Дрогова распорядок дня. Пробуждался он в половине восьмого и после стандартных утренних процедур через час – полтора оказывался либо в лаборатории, либо – на полигоне. Работал в соответствии с тематикой и планом, однако обнаруживал, что собственных идей у него нет. Работалось, в известной степени, машинально. Научный руководитель, поначалу, относил это к издержкам «медового месяца», но последний сильно затягивался. Приходя домой, Дрогов никогда не знал, где Лариса и когда прибудет. Слоняясь по квартире, иногда задумывался о диссертации, но мысли эти, день ото дня, становились всё более расплывчатыми и неопределёнными. Он шёл на кухню и готовил ужин. Лариса являлась в разное время и в разном сопровождении, часто это была Инга. Тут настроение поднималось, съедался ужин, а чай уже пили вдвоём с Ларисой.
Так прошёл год. Дрогов понимал только одно: без Ларисы он жизни своей не представляет. Лариса любила его страстно и в объятиях нередко шептала какие-то непонятные фразы, смысл которых состоял в том, что она не должна, не в праве обрекать его на такую жизнь, но ничего не может с собой поделать, так сильно приросла к нему. А он её утешал, говорил, что надо родить детей, что всё образуется. И вот однажды, в такую ночь, она каким-то чужим голосом холодно сказала, что детей не будет, что он совершенно свободен. Дрогов почувствовал, как ей тяжело и больно, а почувствовав это, сделался ещё внимательнее и нежнее. И опять потекли дни, и опять она изливала на него всю свою полубезумную любовь и страсть.
Оркестр отправлялся на гастроли в Мурманск на десять дней. Лариса собрала чемодан, Дрогов подвёз её к поезду, а когда возвращался, заехал к родителям. Переступив порог родного родительского дома, он вдруг почувствовал приступ неведомой ему доселе боли. Впервые в жизни у него болела его душа. Его душа, обращаясь к разуму, заставляла вспомнить, что за два года он второй раз видит родителей, а Машу, его любимую, нежную Машу не видел ни разу и, уж конечно, душа не принимала оправданий, дескать Маша живёт в Москве. Пустой рабочий стол являл собой немой укор его нынешней жизни. К чувству боли прибавилось чувство огромного стыда. «Простите меня», - выдавил он из себя, и вышел.
Войдя в свою семейную квартиру, Дрогов принялся разбирать свои книги и рукописи. Он читал и плохо понимал написанное им самим. Наконец, он принял решение: дождаться возвращения Ларисы и поговорить об усыновлении (или удочерении) приёмных детей, надеясь, что нормальный семейный быт в конце концов нормализует и всё остальное. В глубине души он чувствовал, как много всего здесь не сходится и не стыкуется, однако, временно примирив непримиримое, стал ждать.
Прошло десять дней, Лариса не позвонила ни разу. Он пытался объяснить это техническими причинами, хотя инженер Дрогов поверить в такое не мог. Вдруг, позвонила дражайшая тёща. Будничным, или, скорее даже, весёлым тоном сообщила, что Лариса вышла замуж и расписалась с дирижёром, что она сейчас живёт в его квартире, что все они надеются на Дроговское благоразумие и просят не искать встречи. С минуту Дрогов стоял в ожидании, что вот-вот, очнётся и пробудится от кошмарного сна. В действительность мозг верить категорически отказывался. Однако, время шло, Дрогов терял его ощущение, но оно шло и шло. Осознание, что Ларисы, как стержня, как основы всей его сегодняшней жизни больше нет, делало эту самую жизнь невозможной. Смерть, самая простая и будничная смерть казалась единственным нормальным выходом из вот этого его положения. Его самовосприятие, и внешнее, и внутреннее, его мироощущение, начали разламываться и преобразовываться в две совершенно несовместимые части единого целого. Первая – та, которую час назад считал главной и определял, как совершенная, абсолютная Любовь; вторая – та, которая была до Любви и, которая только что наступила, чёткой характеристики пока не имела, но перед первой должна была отступить в полном ей подчинении, как и было час назад. Он продолжал стоять неподвижно, уставившись в одну точку, а в голове творилось невообразимое: то он начинал призывать любимую, единственную, готовый забыть про измену, то лихорадочно перебирал десятки возможных вариантов его ответных действий, то вновь и вновь возвращался к ней, только к ней без всяких вариантов, всей душой. «Стоп, - внезапно и резко прозвучал какой-то внутренний голос, - стоп, Дрогов, для научного работника, даже бывшего, не гоже позволять своему мыслительному аппарату столь примитивные и вульгарные сбои. Ну причём здесь душа? Душа твоя осталась там, в родительском доме, она сильно болеет, как и твои родители». На мгновенье Дрогову показалось, что он сходит с ума, стало очень страшно и, вдруг, он представился сам себе, как будто, со стороны, стоящим посередине комнаты в этой быстро превращающейся в чужую квартире. Он подошёл к зеркалу: на него смотрел незнакомый ему человек. Нет, никакой мистики не было, это был он, Дрогов Виктор Андреевич, только с этим человеком предстояло знакомиться заново. Мозг с трудом начинал новую для него работу. Дрогов придумал хороший повод позвонить тёще (или экстёще), чтобы разом покончить с подозрением о вмешательстве потусторонних сил, возможности которого его больной мозг не исключал: а был ли звонок, или всё это ему таинственным образом почудилось. Дрогов набрал номер и, придав своему голосу спокойствие, поинтересовался, что делать с ключами от квартиры. Ангелина Семёновна предложила Дрогову опустить их внизу в почтовый ящик, заметив заодно, что ей нравится его рассудительный и спокойный подход к сложившейся ситуации. Таким образом на его двухлетней семейной жизни была поставлена жирная точка.
Дрогов начал собирать вещи. Начало было невыносимым, он всё время натыкался на следы, которые, словно иглами впивались в сердце: на чехле его электробритвы Лариса пришила молнию, полотенце и тапочки куплены ею, новенький дипломат вместо его старого портфеля – её подарок, и ещё и ещё… Он ходил по квартире, находя всё новые и новые милые знаки. Наконец, Дрогов решительно собрал свои вещи и отнёс в машину, вернулся и, положив рукописи в старый портфель, покинул квартиру не оглядываясь.