Николай Иванович Новиков, просветитель, писатель, журналист, издатель книг и сатирических журналов, был обвинен в масонстве и по приказу Екатерины II заключен в Шлиссельбургскую крепость.
Для разбора книг и сочинений, отобранных у Новикова, составлена была комиссия. В эту комиссию входил Иван Андреевич Гейм, составитель немецкого лексикона.
Он-то и рассказывал, что у них происходило сущее auto da fe — публичное сожжение на костре. Чуть книга казалась сомнительною — ее бросали в камин. Этим более распоряжался заседавший от духовной стороны архимандрит.
Однажды разбиравший книги сказал:
— Вот эта — духовного содержания. Как прикажете?
— Кидай ее туда же! — вскричал архимандрит. — Вместе была, так и она дьявольщины наблошнилась!
***
Талантливый переводчик Гомеровой «Илиады» Ермил Иванович Костров был большой чудак и горький пьяница. Все старания многочисленных друзей и покровителей поэта удержать его от этой пагубной страсти оставались тщетными.
Императрица Екатерина II, прочитав перевод «Илиады», пожелала видеть Кострова и поручила Ивану Ивановичу Шувалову привезти его во дворец.
Шувалов, которому хорошо была известна слабость Кострова, позвал его к себе, велел одеть на свой счет и убеждал непременно явиться к нему в трезвом виде, чтобы вместе ехать к государыне.
Костров обещал, но когда настал день и час, назначенный для приема, его, несмотря на тщательные поиски, нигде не могли найти.
Шувалов отправился во дворец один и объяснил императрице, что стихотворец не мог воспользоваться ее милостивым вниманием по случаю будто бы приключившейся ему внезапной и тяжкой болезни. Екатерина выразила сожаление и поручила Шувалову передать от ее имени Кострову тысячу рублей.
Недели через две Костров явился к Шувалову.
— Не стыдно ли тебе, Ермил Иванович, — сказал ему с укоризною Шувалов, — что ты променял дворец на кабак?
— Побывайте-ка, Иван Иванович, в кабаке, — отвечал Костров. — Право, не променяете его ни на какой дворец!
***
Некоторое время Костров жил у Шувалова. Тут он переводил «Илиаду». Домашние Шувалова обращались с ним, почти не замечая его, как домашнюю кошку, к которой привыкли.
Однажды к Шувалову пришел гость, но, не застав того дома, спросил: «А дома ли Ермил Иванович?» Лакей отвечал: «Дома. Пожалуйте сюда», — и привел его в задние комнаты, в девичью, где девки занимались работой, а Ермил Иванович сидел в кругу их и сшивал разные лоскутки.
На столе, возле лоскутков, лежал греческий Гомер, разогнутый и обороченный вверх переплетом.
На вопрос, чем это он занимается, Костров отвечал очень просто: «Да вот девчата велели что-то сшить!» — и продолжал свою работу.
Однажды в университете сделался шум. Студенты, недовольные своим столом, били тарелки и швыряли в эконома пирогами.
Начальство, разбирая это дело, в числе бунтовщиков нашло бакалавра Ермила Кострова. Все очень изумились. Костров был нраву самого кроткого, да уж и не в таких летах, чтоб бить тарелки и швырять пирогами. Его позвали на разбирательство.
— Помилуй, Ермил Иванович, — сказал ему ректор. — Ты-то как сюда попался?
— Из сострадания к человечеству, — отвечал добрый Костров.
***
Светлейший князь Потемкин пожелал видеть Кострова. Друзья принуждены были по этому случаю держать совет, как его одеть, во что и как предохранить, чтоб не напился.
Всякий уделил ему из своего платья кто французский кафтан, кто шелковые чулки и прочее. Наконец его причесали, напудрили, обули, одели, привесили ему шпагу, дали шляпу и пустили идти по улице.
А сами пошли его провожать, боясь, чтоб он по своей слабости куда-нибудь не зашел. Но шли за ним в некотором расстоянии, поодаль, потому что идти с ним рядом было несколько совестно: Костров и трезвый был нетверд на ногах и шатался.
Этот переход Кострова был очень смешон. Какая-нибудь старуха, увидев его, скажет с сожалением: «Видно, бедный, больнехонек!» А другой, встретясь с ним, пробормочет: «Эк нахлюстался!» Ни того, ни другого: и здоров и трезв, а такая была походка!
Так проводили его до самых палат Потемкина, впустили в двери и оставили — в полной уверенности, что он уже безопасен от искушений.
***
Костров страдал перемежающейся лихорадкою. Перед смертью он сказал Николаю Михайловичу Карамзину:
— Странное дело: пил я, кажется, все горячее, а умираю от озноба...
***
К Гавриле Романовичу Державину навязался какой-то сочинитель со своим опусом. Слушая чтение, старик задремал. Сидевшая рядом жена толкнула его в бок. Гаврила Романович проснулся и с досадою пробурчал:
— Как тебе не стыдно! Никогда не даешь мне порядочно выспаться!
При императоре Павле Державина, бывшего уже сенатором, сделали докладчиком. Звание было новое, но оно приближало к государю, следовательно, возвышало, давало ход. Это вызвало досаду у прежних товарищей Гаврилы Романовича.
И вот как они придумали уронить Державина.
Сенаторы стали говорить, что докладчик — это, конечно, возвышение. Однако что ж это за звание? Выше ли, ниже ли сенатора? Стоять ли Державину, сидеть ли?
Они так разгорячили Гаврилу Романовича, что настроили его просить у государя инструкции на новую должность. Тот и попросил.
Император отвечал очень кротко:
— На что тебе инструкции, Гаврила Романович? Твоя инструкция — моя воля. Я велю тебе рассмотреть какое дело или какую просьбу, ты рассмотришь и мне доложишь — вот и все!
Державин не унялся и в другой раз спросил об инструкции.
Император, удивленный этим, сказал уже с досадою:
— Да на что тебе инструкция?
Державин повторил те самые слова, которыми его подзадорили товарищи:
— Да что же, государь! Я не знаю: стоять ли мне, сидеть ли мне!
Павел вспыхнул и закричал:
— Вон!
Испуганный докладчик бросился бежать из кабинета, Павел — за ним и кричит вслед:
— Написать его опять в Сенат! И сиди там у меня смирненько!
Так Державин возвратился опять к своим товарищам.
***
При одной престарелой любительнице словесности говорили о романах Вальтера Скотта и очень часто упоминали его имя.
— Помилуйте, батюшка! — сказала она. — Вольтер, конечно, большой вольнодумец, а скотом, право, нельзя назвать.
Эта почтенная старушка была большая охотница до книг, особливо до романов.
***
В 1854 году генерал Николай Николаевич Муравьев был назначен наместником на Кавказе. По приезде своем в Тифлис он решил уволить массу лишних чиновников, прикомандированных к канцелярии наместника. В числе этих чиновников был и известный писатель граф Владимир Александрович Сологуб.
При общем представлении служащих, когда была названа фамилия графа, Муравьев спросил:
— Вы автор «Тарантаса»?
— Точно так, ваше высокопревосходительство, — отвечал Сологуб.
— Ну, так можете сесть в ваш тарантас и уехать.
Смешные, занимательные и поучительные истории собирала
Юлия ЦАРЕНЦ