Он чувствует, что в каждой
ничтожной пылинке
есть тайна, вечность и чудо
По аналогии с прозаическими произведениями, построенными как поэтические, или поэтическими произведениями, воспроизводящими прозу, пьесы М. Метерлинка тоже следовало бы назвать лирическими или стихотворными. Дело все, конечно, в направлении – символизме, а отсюда – воспроизводимых образах, которые перекликаются, рифмуются между собой как внутри одного произведения, так и между разными текстами.
Лес, темнота, собака, ребенок, кипарисы – символы смерти, асфодели – цветы Девы Марии, сон, море и корабли или маяки, лебеди, смерть не раз возникают на страницах сборника.
И хотя речь идет о смерти, печаль его (Метерлинка) и наша (читателей) светла. Может быть, потому, что сама смерть здесь не старуха с клюкой, а юная девушка, или молодая монашенка в черном облачении, или вовсе нечто незримое и недоступное, или дивный сад, в котором мертвых и нет. Нечто горестное, но как будто бы естественное и столь же медитативное, как простой сон (да и сон ли это?).
Внимание к деталям, недосказанность, мистицизм и таинственность, зыбкость мира и границ рождают ощущение невесомости, прозрачности, медитативности текста. А в камерности, недоговоренности, системе персонажей (по пальцам пересчитать) слышатся далекие отголоски постмодернистов – Беккета или Ионеско.
И, напротив, в самих этих пьесах читаются творцы прошлого.
• «Принцесса Мален» поначалу напоминала «Ослиную шкуру» Ш. Перро или другие волшебные сказки (может быть, и братьев Гримм), но к финалу трансформировалась в «Макбета» или в «Ромео и Джульетту».
• «Семь принцесс» - это тоже как будто Г.Х. Андерсен или Ш. Перро. Пожалуй, это две самые странные пьесы.
• Из «Вторжения смерти» («Непрошенной») - примерно то же самое было у Тютчева («Silentium»), но скорее всего сходство непреднамеренное:
Никогда не узнаешь всего, что человек не мог сказать при жизни!..
• «Слепые» - сам Метерлинк, «сердцевина» его творчества: здесь и 10 оттенков слепоты (до чего виртуозно! Вот она – палитра художника, тончайшие грани образов), и в целом эти удивительные аналогии к новому типу мышления и веры, к миру и его составляющим (лес, море, цветы, дерево, священник, слепые).
• «Там, внутри» - философская притча, размышления не столько о смерти, сколько о психологии горя и даже больше – о жизни и тех, кто жив.
• Несколько выбивается из общей канвы (художественного мира, атмосферы) «Чудо Святого Антония» - сатирическая пьеса, в которой и чудо не чудо, и святой не святой, и персонажи намеренно сниженные. Это мир не волшебства и магии, а материализма. Персонажи проверяются на греховность, Антоний обнаруживает их корыстолюбие, показную статусность, лживость. И заботит героев именно материальная сторона смерти – остывшая еда (поминки), обряды, деньги, наследство.
• «Синяя птица» - уже давно знакомая сказка; теперь, помещенная в финале, она заиграла новыми красками, поскольку аккумулирует все предшествующие идеи и образы. Здесь уже открыто упоминаются все те же Ш. Перро и братья Гримм.
Так же, как слепые, дети видят, но не видят [истинную суть вещей]. Так же, как герои «Там, внутри», они пытаются взглядами и мыслями проникнуть из одного пространства в другое (когда наблюдают за богатыми детьми). И все те же дихотомии свет/тьма, жизнь/смерть и счастье/горе.
Поразительно было только, что такие разные запоминающиеся персонажи (Метерлинк как зачинатель еще и фэнтези, «отец» первых авторских элементалей) действительно всю дорогу спорили. Но запомнились почему-то слаженной командой, помогающей детям. Или просто столь искусно выстроена система персонажей, что они, герои, кажутся настоящей командой.
«Помните, что это я говорю с вами в каждом лунном луче, в каждой мерцающей звездочке, в каждой занимающейся заре, в каждой светящейся лампе», - наверное, так мог бы сказать о себе и сам Метерлинк.
PS. По странному совпадению, когда дежурила на работе и читала накануне дня рождения М. Метерлинка как раз, кажется, «Слепых», по телефону сообщили о смерти сотрудника.