В 1958 году бездельник и неряха, социопат и нестандартно ориентированный пациент психиатрической лечебницы, скандалист и поэт Аллен Гинзберг пообещал обществу: «Мы заберем ваших детей!» И он сдержал слово. Через 9 лет грянула революция бэби-бумеров, снесшая культурные устои общества.
Всё закладывается в семье: и успехи., и неудачи, и будущие взлёты, и болезненные провалы, и увлечения, и комплексы, и которые потом будут влиять на взрослую жизнь.
Ирвин Аллен Гинзберг родился в 1926 г. в еврейской семье, которая упорно искала своё место в Америке. Отец, эмигрант из Львова, считал себя поэтом, преподавал филологию, мать была школьной учительницей, активисткой ещё не запрещённой компартии США, ходила на партсобрания вместе с сыном, но постоянно боялась, что её подслушивают, причём именно президент США расставил специальные устройства у них дома, так что душевное здоровье самого мальчика было явно под вопросом: он рос очень застенчивым, зажатым, а мать вместо помощи рассказывала ему, что бабушка пытается её отравить!
В библиотеке отца нашёл стихи Блейка, Элиота, Аполлинера, был сражён строчками Уолта Уитмена, но отец остановил его порыв к поэзии вопросом:
– Всё это очень интересно, но как вы, сэр, этим будете зарабатывать на жизнь?
Гинзберг поступает на факультет права: в Америке быть адвокатом и быть богатым – синонимы.
Но скоро появляются друзья-студенты, довольно странные на провинциальный взгляд Ирвинга: они смеялись над тем, что называлось традициями, смело экспериментировали с алкоголем, травкой и химией, и застенчивому, зажатому парню они казались блестящими, яркими, нестандартными, тем более, что среди этих «новых молодых» были люди талантливые (но были и откровенные алкоголики и уголовники).
Он следующие 15 лет пробует всё: он ищет бога в своей душе и в мире, пишет поэму «Вопль» (переводят и как «Вой») под воздействием индейских галлюциногенов, алкоголя и понимания, что «мир живёт неправильно».
Поэма была опубликована в 1955 г., тираж туи же арестован по обвинению в непристойности, затем был суд, который только создал поэме рекламу и раздул новый тираж.
Прежде всего, как поэма написана: Гинзберг убеждён, что любые правки, изменения бессмысленны – «первая мысль самая верная», поэтому поэма является таким потоком сознания поэта, «запертого в этом мире».
О чём поэма?
I часть: страдания тех, кого Гинзберг называет «лучшими умами человечества».
Я видел лучшие умы моего поколения разрушенные безумием, умирающие от голода истерически обнажённые,
ангелоголовые хиппи сгорающие для древнего божественного совокупления со звёздным динамо в механизмах ночи,
кто был изгнан из академий за безумие и начертание грязных од в глазницах черепа,
кто сигаретами прожигал дыры в руках протестуя против наркотического дурмана капиталистического табака...
Священный смех над рекой! Они видели это! дикие взгляды! священные лозунги! Прощай! Они спрыгнули с крыши! в пустоту! размахивая! цветами в руках! вниз к реке! на улицу!
IIчасть: Молох – божество этого мира, которое требует жертв.
Кто он сфинкс из бетона и алюминия расколовший их черепа и выевший их мозг и воображение?
Молох! Одиночество! Отбросы! Уродство! Глубинные бомбы и недоступные доллары! Дети кричащие под лестницами! Мальчики задыхающиеся от слёз в армиях! Старики причитающие в парках!
Молох! Молох! Ночной кошмар Молоха! Ненависть Молоха! Молох в мыслях! Молох жестокий судья человечества! ...
IIIчасть: посвящена другу Гинзберга К. Соломону, который в момент написания поэмы находился в психиатрической лечебнице – он предстал жертвой карательной психиатрии.
А дальше нашёлся издатель: это был Лоуренс Ферлингетти, который оценил рынок и понял, что традиционные книги очень дороги («Книга – лучший подарок!» – поставить на полку и сказать детям, чтобы не трогали. А то испачкают кожаный переплёт).
Ферлингетти начал выпускать предельно дешёвые книги в мягких обложках, но для успеха нужен скандал! Побывав на вечере, где среди «вина, девочек, танцев и табачных облаков» Гинзберг прочёл под рёв зала свои стихи, он заявил: «Приветствую вас в начале великой карьеры. Присылайте текст».
Ферлингетти просчитал ситуацию и прочитал поэму сам. Такого количества нецензурных слов и упоминаний секса он не видел ни у одного автора, поэтому еще до публикации «Вопля» обратился за поддержкой в Американский союз защиты гражданских свобод, главную правозащитную организацию США. Союз с разным успехом защищал и борцов за права чернокожих, и учителей биологии, преподававших дарвинизм. В Союзе пообещали, что в случае судебного иска помогут.
Суд ориентировался на конкретное решение: Верховный суд США постановил, что действие первой поправки (свобода слова) распространяется на литературу, имеющую общественное значение, а в том случае, когда основной целью произведения является «вызвать похотливый интерес», действие первой поправки прекращается.
Судьей был назначен Клейтон Хорн. Он преподавал в воскресной школе и имел репутацию консерватора: недавно приговорил пятерых женщин, попавшихся на мелком воровстве в магазине, к просмотру четырехчасового библейского эпоса «Десять заповедей» с последующим написанием сочинения о том, какую мораль они извлекли из фильма.
Союз защиты гражданских свобод нашёл адвоката: Джейк Ни-Одного-Проигрыша Эрлих, или, как еще его звали, Мастер, был не из тех, кого можно напугать «непристойной литературой». Эрлих защищал полицейских, обвиняемых в убийствах на расовой почве, двоеженцев, мелких мошенников и сутенеров. Славу он заработал тем, что не проиграл ни одного дела об убийстве. Защищать поэму он стал бесплатно – дело сулило невероятную общественную значимость!
Ход процесса вошёл во все ведущие газеты. Для оправдания «Вопля» адвокату требовалось доказать, что поэма имеет общественную значимость и художественную ценность, а потому, несмотря на обсценную лексику (от лат. obscenus «непристойный, распутный, безнравственный») и описания секса, не может считаться непристойной.
Прокурор требовал объяснить, какую литературную ценность имеют слова «с...осать», «ж...опа» и «тр...ахнуть», в ответ приглашённый в качестве эксперта профессор Николс отвечал: «Лирический герой зол, а когда вы злитесь, вы используете слова такого рода».
Литературные критики утверждали, что «Вопль» – великое произведение, а не порностишок: один назвал поэму «литературным эквивалентом джаза», другой – «воплем боли, как если бы всему послевоенному поколению наступили на палец ноги», а третий указал на отсылки к Библии, сравнив Гинзберга с пророком, предрекающим скорый апокалипсис.
Казалось, Америка устала от благопристойности, от сдерживания эмоций и требований быть примерными мальчиками и девочками. Газеты называли полицейских дураками с низким IQ, которые не в состоянии отличить поэзию от состава моющего средства, Гинзберга и Ферлингетти – предводителями нового похода на цензуру, а суд – это «дикое самоуправство, которое наносит ущерб Сан-Франциско как прогрессивному центру культуры».
Правда, один из журналистов спросил, является ли опубликованная нецензурная ругань проявлением культуры, но его затоптали «прогрессивные» коллеги.
Судья вынес вердикт: «В тексте используются обсценные слова и описываются половые акты. Обвинение заявляет, что нет необходимости использовать такие слова и что другие будут более приятными. О какой свободе слова будет идти речь, если автору придется сократить свой словарный запас до безобидных эвфемизмов? Я пришел к выводу, что поэма «Вопль» имеет определенную социальную значимость и потому не является непристойной».
Он не захотел стать консерватором!
Суд, который замышлялся как начало масштабной чистки литературы от похабщины, утвердил свободу писателей выражать себя любыми способами.
В этом же году умер сенатор Маккарти, что стало для «прогрессивной» Америки символом начала новой эры – эры свободы самовыражения.
Теперь всё стало можно – началась новая эпоха!
И всё-таки в 1988 г. Федеральная комиссия США по связи запретила чтение «Вопля» и других непристойных произведений в эфире радиостанций с шести утра до десяти вечера: за каждое обсценное слово полагался штраф $350 тыс. Замечу, что в наших телевизионных ток-шоу можно произносить совершенно все слова русского языка, правда, многие из этих обсценных слов «запикивают» из скромности – но не наказывают их употребляющих.
Свободная Америка поделилась с Россией своей свободой? И нам это стало очень нужно?