Восемнадцатый век нанес русским монастырям и монашеству значительный урон. Император Петр I считал монахов «государственными дармоедами» и бесполезным сословием, паразитирующим на других общественных слоях. В интересном «рассуждении» под названием «Объявление, когда и какой вины ради начался чин монашеский», составленном и изданном 31 января 1724 года непосредственно императором и его идеологическим союзником архиепископом Феофаном (Прокоповичем), говорилось: «Понеже нынешнее житие монахов точию вид есть и понос от иных законов, немало же и зла происходит, понеже большая часть тунеядцы суть, и понеже корень всему злу праздность, то сколько забобонов, расколов, но и возмутителей произошло, всем ведомо есть… Прилежат же ли разумению Божественного Писания и учения? Всячески нет. А что, говорят, молятся, то и все молятся… Что же прибыль обществу от сего?»[1].
«Духовный регламент о монахах» 1722 года запрещал постриг в монашество мужчин до 30 лет, женщин до 50 лет, постриг военнослужащих и чиновников был вовсе запрещен. В монастырях монахов заставляли осваивать ремесленные профессии «блага ради государственного».
Для понимания такого отношения к монашеству императора Петра I необходимо коснуться его мировоззрения. Исследователь Александр Боханов писал: «По поводу религиозности Петра существуют разные суждения; это одна из самых неясных сторон исторического портрета этой удивительной, противоречивой во всех своих направлениях личности. Мало кто считает его неверующим; разночтения начинаются при оценке характера его веры. Специально рассматривавший эту тему Лев Тихомиров заметил, что "несмотря на кощунственные пародии церковной иерархии с "князем папой" во главе, он, без сомнения, верил в Бога и во Христа Спасителя. Но он действительно имел сильные протестантские наклонности. Лютера он вообще ставил очень высоко"»[2].
Русский философ Юрий Самарин писал о сущности реформ Петра I так: «Петр Великий понял религию только с ее нравственной стороны, во сколько она нужна для государства, и в этом выразилась его исключительность, его протестантская односторонность. С своей точки зрения, он не понимал, что такое Церковь, он просто ее не видел, ибо сфера ее выше сферы практической, и потому он поступал, как будто ее не было, отрицая ее не злоумышленно, а скорее по неведению»[3].
Действительно, Петр I был государственником во всех своих проявлениях, даже в религиозном. В его религиозности нет сомнений, церковное благочестие не было чуждо его сложной натуре, однако в его понимании религиозность во всех ее проявлениях должна была служить благу всего Отечества. По мнению императора Петра I, в реформаторское время и время военное все должно было использоваться для нужд созидаемой им империи, потому он не воспринимал институт монашества как сообщество, приносящее какую-то пользу. Монахи не подлежали рекрутскому набору в армию, были освобождены от прочих социальных повинностей, потому и вызывали у великого реформатора столько нареканий.
При Екатерине I и Анне Иоанновне постриг в монашество разрешили только вдовым священникам, остальным – только в исключительных случаях, которых на практике было мало. В 1724 году в русских монастырях насчитывалось 25 207 монахов и монахинь, в 1740 году – лишь 14 282 (7829 монахов и 6453 монахини)[4].
Секуляризация 1764 года продолжила реформы предыдущих правителей в отношении монастырей и монашества, в результате которых количество монастырей и их насельников было значительно сокращено (сама реформа предполагала сокращение общего количества русских монастырей на 418 обителей), большая часть церковного имущества перешла в управление государственных структур, часть была приватизирована государством. После реформы 1764 года в России осталось 536 монастырей, из которых 226 получали содержание от государства, остальные 310 должны были существовать на добровольные пожертвования народа.
Инициатором реформы была императрица Екатерина II, немка по происхождению и лютеранка по вероисповеданию. Сложно сказать, насколько ясно и искренне она восприняла православную традицию, насколько понимала ее и следовала ей. Монашество чуждо именно протестантской традиции и так органично для православия. Скорее всего, такое отношение к монашеству было окрашено в государственный интерес и личное восприятие этой древней церковной нормы.
Определенное штатами содержание для монастырей в действительности было слишком мало. Его едва хватало на братию; монастырские строения из года в год ветшали и разрушались. Наместники не доносили об этом Синоду из опасения, что монастырь в этом случае может быть закрыт. Для улучшения финансового положения обителей наместники стремились сократить предусмотренное штатами число монашествующих. Внешнее положение монастырей и монастырский быт сразу после секуляризации 1764 года претерпели существенные изменения.
Монастыри и монашество вступили в новую эпоху своей истории. Положение было трудным, но церковная иерархия и монахи сами должны были искать пути к преодолению этих трудностей, и теперь, когда монастыри обеднели, можно было реформировать монашескую жизнь на чисто аскетических основах.
Новый XIX век открыл новую веху в истории русских монастырей и монашества. В народном сознании и у российского правительства изменилось отношение к монастырям. Император Александр I часто ездил на богомолье по русским обителям, Николай I довольно благосклонно относился к монастырям, Александр II и Александр III были верующими, церковными государями.
В 1810 году в России действовало 452 монастыря (358 мужских и 94 женских). Начиналось восстановление и возрождение монастырей, затронутых последствиями реформы 1764 года. В 1836 году монастырей было уже 461, в 1855 году – 544, в 1881 году – 560, в 1889 году – 631, и в 1907 году насчитывалось уже 970 обителей[5].
Таким образом, за столетие количество монастырей выросло более чем в два раза, число монашествующих с 1764 по 1907 год увеличилось почти в 18 раз[6]. Быстрый рост числа монастырей начался при Николае I (1825–1855). В 1860–1870-е годы произошел некоторый застой, но с 80-х годов XIX века рост числа монастырей еще более ускорился.
Если в XVIII веке монастыри чаще всего закрывались, а открытие было возможно только с ведома и разрешения правительства, то в конце XIX века, в 1881 году, стало возможным открывать любой монастырь без специального разрешения, если на это не требовалось государственных денег[7]. Также, если в XVIII веке постриг разрешался исключительно с разрешения Святейшего Синода, в следующем столетии ситуация медленно, но все же изменилась. Сначала в 1832 году синодальные конторы получили право самостоятельно одобрять или не одобрять постриги, а с 1865 года такое право получили и все епархии. Теперь только требовалось указывать число новых пострижеников в ежегодных отчетах, отправляемых в Синод[8].
К началу XIX века на территории Российской империи было три лавры: Киево-Печерская, Троице-Сергиева и Александро-Невская. В 1833 году к ним прибавилась еще одна – Почаевская. Монастыри, как и прежде, согласно положениям реформы 1764 года, делились на штатные и внештатные, то есть получающие и не получающие дотации от государства.
Штатные монастыри разделялись на три класса в зависимости от статуса и доходов. Внештатные монастыри могли добиться определенной финансовой поддержки от государства, хотя это случалось довольно редко.
Некоторые древние обители имели статус ставропигиальных (подчиняющихся непосредственно Святейшему Синоду). К таковым относились Данилов, Донской, Новоспасский, Симонов, Заиконоспасский, Спасо-Яковлев, Новоиерусалимский и другие монастыри.
Одним из монастырских новшеств во второй половине XIX века был переход на общежительный устав. Следует отметить, что переходить на эту форму организации монашеской жизни желали далеко не все обители. Так, например, в московских монастырях, основанных до XIX века, действовал необщежительный устав. Новые обители, основанные уже в XIX столетии, придерживались общежительного устава[9].
Эти формы организации монастырской жизни различались следующим: в общежительных монастырях монашествующие не имели личной собственности, их жизнь строго регламентировалось монастырским уставом, все свои доходы, получаемые от священнослужения, насельники общежительных монастырей должны были отдавать в пользу населяемой ими обители, за каждым монахом закреплялось одно или несколько послушаний, за исполнение которых он нес личную ответственность.
В необщежительных (идиоритмических) монастырях монашествующие разделяли только общую трапезу; одежду и необходимые для быта вещи они приобретали сами, получали денежное довольство от монастыря, имели право продавать произведения собственного труда. Насельники таких монастырей вступали в контакт с внешним миром, имели с ним товарно-денежные отношения. Это не могло не повлиять негативном образом как на самих монахов, так и на репутацию монашества в российском обществе того времени.
Попытки Синода ввести общежительный устав во всех монастырях не имели успеха. Настоятели, пытавшиеся ввести общежительный устав в той или иной обители, часто сталкивались с сопротивлением со стороны братии, поэтому если и случались такого рода переходы, то они были довольно редкими. Например, при введении в 1853 году общежительного устава в Николо-Угрешском монастыре часть братии покинула обитель[10].
В 1869 году Синод инициировал еще одну попытку перевести монастыри Российской империи на общежительный устав, однако это предприятие не увенчалось успехом. Следует заметить, что крупным монастырям и обителям, находящимся в непосредственном управлении епархиального архиерея, дозволялось сохранять идиоритмический уклад монастырской жизни, однако и в целом монастыри предпочитали именно эту форму организацию монастырской жизни. К 1896 году в России было только 46 мужских общежительных монастырей и 101 женская обитель, живущая по общежительному уставу[11].
Внутренний ритм жизни общежительных и необщежительных монастырей сильно отличался. Наместники общежительных монастырей избирались братией из своей среды или из другого монастыря, руководствующегося общежительным уставом. Кандидатура утверждалась Святейшим Синодом, обращалось внимание на рекомендацию епархиального архиерея. Последний мог предложить своего кандидата. Необщежительным монастырям наместник назначался исключительно решением Священного Синода.
В 1853 году по епархиям Русской Православной Церкви были разосланы «Правила благоустройства монашеских братств в московских ставропигиальных обителях», составленные святителем Филаретом (Дроздовым) и одобренные Святейшим Синодом. «Правила» были своего рода регламентом внутренней монастырской дисциплины. Остановимся на некоторых моментах:
- Монашествующие и насельники монастырей должны были ежедневно посещать богослужения. За полчаса до утреннего благовеста братия будилась специально назначенным человеком. О неявившихся и опоздавших на службу докладывалось настоятелю.
- Монахи и послушники занимали в церкви определенные места отдельно от народа. Им запрещалось выходить из храма до окончания богослужения (только в случаях крайней нужды).
- Общая трапеза была обязательна для всех. Исключение делалось для старых, больных, находящихся на послушаниях, препятствующих посещению трапезы. Запрещалось брать пищу в кельи.
- Внешних посетителей можно было принимать в кельях лишь после поздней Литургии и до вечерни с разрешения настоятеля. Женщины не могли входить в кельи мужского монастыря.
- Выход из монастыря по личным делам дозволялся с разрешения настоятеля. Возвратиться нужно было до начала вечернего богослужения. Молодых и неопытных монахов рекомендовалось сопровождать кому-либо из числа старшей, опытной братии;
- Настоятелям рекомендовалось с кротостью наказывать братию за проступки при тщательнейшем исследовании вины.
- Среди основных рекомендуемых методов наказания (назидания) были: поклоны, удаление от братской трапезы, затвор в келье[12].
- Насельникам монастыря рекомендовалось в свободное время заниматься пением, иконописью, столярным и токарным делом.
Во второй половине XIX века получили распространение женские общины. Их специфика заключалась в том, что монашеское звание имела только настоятельница этой общины, остальные имели статус послушниц, готовясь к принятию ангельского образа. Община жила фактически по монастырскому уставу, позже часть таких общин была преобразована в женские обители. Стоит отметить, что для второй половины XIX века характерен рост именно женских монашеских общин, некоторые мужские монастыри были преобразованы в женские. К началу XX века количество мужских и женских монастырей было практически одинаковым[13].
Обратимся к статистике. В 1825 году в Российской империи было 377 мужских и 99 женских обителей, насельников мужских монастырей насчитывалось 5 742 человека (из них 3727 в монашеском постриге), женских монастырей – 5 338 человек (1882 в монашеском постриге), итого 11 080 человек.
В 1850 году мужских монастырей было уже 464, женских – 123. Насельниками мужских монастырей были 9 997 человек (4978 в монашеском постриге), женских – 8 533 (в постриге 2303 человек), итого 18 530 человек.
В 1870 году на территории России было 445 мужских и 154 женских монастыря, монашествующих мужчин было 5750 человек, послушников – 5710, монашествующих женщин было 3226, послушниц – 11 412.
В 1890 году мужских монастырей насчитывалось 496, женских – 228, братия в постриге в мужских монастырях составляла 7 189 человек, послушников было 5 523, в женских обителях постриженных в мантию было 7 306 человек, послушниц – 20 268.
В 1900 году мужских обителей числилось 503, женских – 325, количество насельников в мужских монастырях в постриге фиксировалось количеством 8 578 человек, из них послушников – 8 090, в женских обителях монахинь было 10 082, послушниц – 31 533[14].
В XIX веке в русских монастырях расцветает старчество. На самобытную традицию русского старчества во многом повлиял преподобный Паисий Величковский (1722–1794). С его именем связано внедрение исихастской традиции во внутренний уклад русской монашеской традиции. Нельзя говорить о том, что до него традиция безмолвия (исихазм) была неизвестна в России, однако после долгих лет подвига на Святой Горе Афон преподобный Паисий принес не только опыт внутреннего делания в русские монастыри, но и, прекрасно зная греческий язык, перевел многие творения святоотеческой письменности, которые были неизвестны в России.
В XIX веке, как было отмечено ранее, несмотря на западные либеральные и секулярные веяния, стал проявляться интерес к монашеству даже среди светского общества, представители которого нередко посещали старцев.
Особым местом паломничества стала Оптина пустынь, в которой старчество расцвело именно в это время. Интерес к этому явлению был обусловлен как духовной жаждой, возникшей в русском обществе, так и тем, что труды многих подвижников веры и благочестия стали доступны и людям попросту захотелось увидеть живые примеры подражания древним аскетам.
С конца XVIII века в России начался расцвет традиции безмолвия. Это было своего рода подражанием традиции древних монастырей христианского Востока. Заметим, что на Руси в XV веке монастырь преподобного Нила Сорского жил по строгой аскетической традиции и хранил традицию безмолвия, что нашло далеко не однозначный отклик в современном ему обществе.
В русском старчестве практически с самого его зарождения существенной особенностью явилось сочетание строгого подвижничества с общением с миром, с людьми, ищущими совета, утешения и поддержки. Русский народ это очень ценил, ведь он понимал, что старец, ежедневно, на протяжении долгих лет, по многу часов принимая народ, жертвует своим личным временем для общения с Богом. Внимание к старцам было не только со стороны простого народа, но и со стороны творческой интеллигенции, ученых и мыслителей. Литераторы во время расцвета старчества были частыми гостями преподобных отцов. Свои впечатления и мысли они отражали в своем творчестве.
Если в XVIII веке в России старчество, благодаря традиции, принесенной преподобным Паисием (Величковским), следовало исихастскому вектору, то уже в следующем столетии в Оптиной пустыни оно выходит в мир для духовного окормления людей. Распространение «социального» старчества в русской монашеской традиции привлекло внимание ярких представителей интеллигенции.
Оптина пустынь, ставшая в XIX веке, пожалуй, главным центром русского старчества, привлекала многих представителей интеллигенции. У русских старцев, живших в то время в этой обители, бывали Л. Н. Толстой, Ф. М. Достоевский, Н. В. Гоголь, К. Н. Леонтьев (в 1891 году принял тайный постриг в Иоанно-Предтеченском скиту Оптиной пустыни), В. С. Соловьев и другие.
Русские монастыри второй половины XIX века стали, как прежде в древности, местами особого притяжения для русского народа. Потоки паломников были особенно многочисленны в период с середины весны до поздней осени. В 60–70-е годы XIX века древнюю Троице-Сергиеву лавру ежегодно посещали свыше 300 тысяч паломников[15].
Киево-Печерскую лавру посещали паломники не только из России, но и из ближнего и дальнего зарубежья, например, из Турции и Австро-Венгрии. 15 августа 1871 года на праздник Успения Пресвятой Богородицы эту обители посетило около 72 тысяч паломников[16].
Древний Соловецкий монастырь был открыт только четыре месяца в году, однако количество желающих посетить эту обитель было настолько велико, что монастырю пришлось обзавестись собственным флотом для перевозки богомольцев.
Имела собственные пароходы также Нилова пустынь в Тверской области, расположенная на острове Селигер. 24 мая 1871 года в день памяти преподобного Нила этот монастырь посетило около 20 тысяч человек[17].
Пользовался народным почитанием и Спасо-Евфимиев монастырь, находящийся во Владимирской области в городе Суздаль. В день небесного покровителя этой обители преподобного Евфимия в монастыре собиралось около пяти тысяч верующих[18].
Вторая половина XIX века открыла новую эпоху в жизни монастырей Российской империи. Это было время их духовного и экономического подъема, многие закрытые и упраздненные в XVIII веке обители восстанавливались во многом благодаря поддержке государства. Расцветало старчество. Особым образом в этот период выделялась Оптина пустынь, в которой в тот период жили сразу несколько старцев, принимавших огромные потоки людей, среди которых было много представителей творческой интеллигенции.
[1] Цит. по: Смолич И. К. Русское монашество 988–1917. М., 1997. C. 138.
[2] Боханов А. Самодержавие. М., 2002. С. 244.
[3] Там же. С. 249.
[4] Владислав Цыпин, прот. История Русской Православной Церкви в Синодальный и новейший периоды. М., 2006. С. 165.
[5] Зырянов П. Н. Монастыри и монашество в XIX – начале XX века (электронная версия).
[6] Владислав Цыпин, прот. История Русской Православной Церкви в Синодальный и новейший периоды. М., 2006. С. 173.
[7] Обзор деятельности ведомства православного исповедания за время царствования императора Александра III. СПб, 1901. С. 73.
[8] Проволович А. И. Сборник законов о монашествующем духовенстве. Сергиев Посад, 1902. С. 5.
[9] Балашова Т. В. Московские монастыри в социо-культурной среде столичного города. Дисс. на соискание ученой степени канд. истор. наук. Московский государственный институт им. М. В. Ломоносова. 2009. С. 49.
[10] Там же. С. 65.
[11] Зырянов П. Н. Монастыри и монашество в XIX – начале XX века (электронная версия).
[12] Поклоны рекомендовалось делать «без многих свидетелей».
[13] Монашество и монастыри в России. XI–XX века: Исторические очерки / Отв. ред. Н. В. Синицына. Российская академия наук. Институт российской истории. М., 2002. C. 98.
[14] Всеподанейший отчет обер-прокурора Св. Синода К. Победоносцева по ведомству православного исповедания за 1900 г. СПб, 1903. C. 3–4.
[15] Зырянов П. Н. Монастыри и монашество в XIX – начале XX века (электронная версия).
[16] Ростиславов Д. И. Опыт исследования об имуществах и доходах наших монастырей. СПб, 1876. C. 106–107.
[17] Там же. C. 109.
[18] Там же. C. 110.