«А ты не грусти. В сорок лет жизнь только начинается, я это теперь точно знаю», - такими словами напутствует на прощание утратившего лоск Рудольфа-Родиона Катерина из фильма Меньшова «Москва слезам не верит». «Луна и грош» Сомерсета Моэма — именно про такого человека, решившего в сорок лет начать все сначала, ломая через колено и свою жизнь и жизни окружающих его людей.
Главный герой книги — лондонский биржевой маклер Чарльз Стрикленд, рядовой обыватель, почтенный отец семейства, на сороковом году жизни осознавший, что его предназначение — писать картины. Причина, побудившая его возомнить себя художником, отсутствует. Этой сюжетной дыре (точнее, целой пропасти) Моэм отдельно посвещает несколько страниц, где расшаркивается перед читателем, перебирая возможные причины такого перерождения. Может быть, Стрикленд с детства любил рисовать? Нет. Может, на него подействовала богемная компания, бывавшая в гостях у его жены? Тоже нет. Убежденный атеист, Моэм избегает слова «чудо», просто прямым текстом говорит от имени лично знавшего Стрикленда рассказчика: вот так получилось, он был должен писать. Это роднит роман с расплодившимися ныне книгами о «попаданцах», где герои оказываются в ином времени, нырнув в море, зайдя в телефонную будку или просто открыв дверцу холодильника. Взывать к логике в данном случае так же постыдно, как взрослому обижать маленького ребенка.
Объяснений по поводу происхождения названия — при чем здесь луна и при чем здесь грош (в оригинале шестипенсовик) - в книге вы тоже не нвйдете. Автор исследования «Сомерсет Моэм и поиски свободы» Роберт Колдер поведал, что данное название было задумано Моэмом как «ответка» нелицеприятной рецензии Times на его предыдущую книгу, где критик сетовал, что один из персонажей был так занят стремлением к луне, что не способен был заметить шестипенсовую монетку у ног. Видимо, Моэма это замечание задело. Что ж, литературатурное поприще — одно из лучших полей для сведения счетов. Еще Гоголь некогда угрожал требовавшему от него квартирной оплаты домовладельцу тем, что вставит его имя в комедию.
Само повествование представляет собой, по сути, изложение отдельных эпизодов из биографии французского живописца Поля Гогена, послужившего прообразом Чарльза Стрикленда. Автор гипертрофировал характер Гогена, добавил ему демонических черт, кое-что приукрасил (Гоген в отличие от Стрикленда живописью занялся намного раньше и социальных связей ни с родными, ни с обществом одним махом не рвал). Моэма, который был одним из самых толстенных троллей своего времени, получавших удовольствие от высмеивания обычаев викторианской эпохи, интересовала в Гогене отнюдь не живопись (хотя не исключено, что она ему нравилась именно в силу ни на что не похожести), а превращение обывателя в помешенного на искусстве безумца, пусть и произошедшее не так внезапно, как описано в романе. На момент написания книги в 1919 году Моэму исполнилось 45 лет, он был уже популярен, но настоящая слава была еще впереди. Многие страницы в «Луне и гроше» напоминают выдержки из внутреннего монолога: вот сорок лет — и что дальше? Можно ли в зрелом возрасте стать новатором, в литературе ли, в живописи? И как определить: новаторство создаваемые тобой творения или шлак?
Выскажу свое отношение к творчеству Гогена и его собратьев по кисти того времени. Живописи как искусству, на мой взгляд, была нанесена смертельная рана в середине 1840-х годов, когда изобретение фотографии лишило художников материальной базы — возможности принимать заказы на рисование портретов. До этого каждый уважающий себя европейский нувориш, не говоря уже о дворянах, считал своим долгом иметь у себя дома изрядно «отфотошопленные» в лучшую сторону портретистом изображения себя и членов своей семьи. С этой поденной работы художники и жили; картины, которыми мы сейчас любуемся в музеях, могли позволить себе рисовать те мастера кисти, которым не нужно было беспокоиться о том, что они будут вечером есть. А теперь поставьте себя на место заказчика: готовы ли вы, позируя, подолгу сидеть в одной позе, а потом еще долго ждать, когда портрет будет закончен, покупать для него раму, и самое главное, платить кругленькую сумму творцу, в то время как фотографирование: а) быстрее; б) дешевле; в) моднее. Окончательно живопись уложил в гроб американец по имени Джордж Истмен, в 1888 году выпустивший первый фотоаппарат под маркой «Кодак» (слово это. кстати, не значит вообще ничего, просто Истмен любил букву «К»). За этим последовали только до неприличия растянувшиеся похороны. Художники, писавшие после массового внедрения искусства (!) фотографии в жизнь народных масс, писали уже с целью не изобразить предметы точнее или красивее, а изобразить их НЕОБЫЧНЕЕ, то есть, говоря современным языком, словить хайп, а по-тогдашнему — выразить впечатление (по-французски — impression). Публика стала ходить на выставки «впечатленистов» не потому, что нарисовано было хорошо (фотокамеру как ни корежся, не перерисуешь), а потому, что нарисовано было НАРОЧИТО ПЛОХО. Размытость, ломаные линии, непропорциональные черты человеческих лиц, фигур, кричаще яркие краски — все это привлекало внимание и заставляло о себя говорить. Француз Жорж Сёра, к примеру, рисовал разноцветными точками, сейчас это называется «оригинальным методом живописи» пуантилизмом. Другие извращались по-своему, стремясь к «детскому упрощению», либо изобретению иных методов и инструментов для занятия живописью. Апофеозом таких творческих поисков, полагаю, может служить пример нашего современника, австралийского «художника» Тима Пэтча «Прикассо», рисующего картины своим половым органом. Сей портретист также на полном серьезе утверждает, что он изобрел новым метод в художественном искусстве — пенис-арт (и чем он хуже Сёра?) Гоген, послуживший для Моэма прототипом Стрикленда, безусловно, рисовал так, как до него не рисовал никто. Его картины узнаваемы. Наверное, это и есть лучшая оценка за отсутствием в силу их отмены объективных критериев: не красота, не похожесть, не талант, а УЗНАВАЕМОСТЬ. Которую, правда, иногда называют эпатажем (выпендрёжем, по-русски). Перефразируя критика Петра Палиевского, мы не понимаем, что это такое, но и не вправе этого спросить, если не хотим попасть в разряд тупиц.
Впрочем, к книге это имеет лишь опосредованное отношение. История Стрикленда и все его злоключения с непризнанностью вкупе с внезапной и выглядещей потому крайне неестественно страстью к живописи для Моэма, перефразируя Дюма, лишь гвоздь, на который он вешает главный вопрос книги: может ли человек в сорок лет послать все к черту и начать жизнь заново? Насколько писателю удалось ответить на него — судить вам. Приятного чтения.
Картина к книге: Поль Гоген. «Женщина, держащая плод».