Общество бывш. Российских солдат во Франции и на Балканах. Октябрь за рубежом. (Сборник воспоминаний). Государственное издательство. Москва. 1924.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Для пишущего эти строки воспоминание о русском отряде во Франции навсегда останется неразрывно связанным с первыми днями революции 1917 года. Раненые госпиталя Мишле были первым образчиком русской народной массы, который мне, эмигранту, удалось увидать после десятилетнего промежутка, в течение которого я видал русских лишь в качестве таких же эмигрантов, как я сам.
Я никогда не забуду ясного, теплого, весеннего парижского утра, когда я отправлялся на первую лекцию не перед эмигрантским кружком, а перед русскими рабочими и крестьянами, волею царской воинской повинности превращенными в защитников французского отечества. Шел я не без трепета. Хотя с первой своей партийной лекции я неустанно вел литературную борьбу против меньшевистеко-кадетского предрассудка насчет «глубокого монархизма» русской народной массы, но то была литература, а это действительность. И я не без дипломатии подходил к вопросу, бывшему центральным вопросом моего доклада: почему в России не только Николай, но вообще царь не нужен?
Впечатление, которое меня ожидало, было самым неожиданным. Мне не было никакой надобности, оказывается, разъяснять ненужность для России царя; ибо царь был для моих слушателей, прежде всего другого, совершенно неинтересен. Все время, пока я говорил о царе и о вредоносности монархии, над моей аудиторией явственно носилась вежливая, но вполне ощутимая скука. И как резко изменилась картина, когда я, отвечая на одну из поданных записок, заговорил о в о й н е! Ничего похожего на скуку как не бывало. Такой живойаудитории, как эта масса искалеченных и, казалось бы, достаточно занятых своим личным горем людей, я не встречал даже в 1905 году. Царь был совершенно забыт. Об этом злосчастном существе, «преданности» которому народа так опасались кадеты и меньшевики, никто и не вспоминал. Зато живой и грозный враг трудящихся, империализм, впервые становился ясен во всей своей конкретности не только моим слушателям, но, кажется, и мне самому. Так заброшенные волею империализма за две тысячи верст от родины русские рабочие и крестьяне сразу вылечили меня от закоренелого исторического предрассудка и показали мне воочию, в чем смысл начинавшейся второй русской революции.
И после этой первой встречи мне припоминается другая. Не просторный двор и зелень госпиталя Мишле, а узкая, тесненькая комнатка, где ютилось бюро комитета по возвращению русских эмигрантов на родину. Комитет был не большевистский, но за единичными исключениями двух-трех людей, смотревших отщепенцами, интернационалистский. Смотревшие отщепенцами оборонцы появлялись в нем только изредка, на предмет производства очередного скандала. Вся деловая работа велась интернационалистами.
И вот в той маленькой комнатке я как теперь, вижу двух земляков в солдатских шинелях старой царской формы, беседующих с интернационалистами об общем деле. Это делегаты от русской дивизии с фронта. Дивизия - французское командование очень охотно и ловко подставляло под удар нефранцузские части- только что с огромными потерями взяла ряд германских позиций. Но они твердо решили, что это будет ее ПОСЛЕДНИЙ бой с немцами. И что если она пойдет драться еще раз, то это будет уже с другим врагом.
Дело было дьявольски трудное- вывести одну дивизию из бойни, в которою вовлечены были миллионы людей. А мы, эмигранты, был в к тому же плохо осведомлены. Мы не знали, что уже сам французский фронт уже трещал в это время. Французский главный штаб строжайше скрывал, что в это время, весною 1917 года, на фронте был целый ряд солдатских бунтов, что французские солдаты целыми дивизиями уходили из окопов. Знай мы отчетливо эту обстановку, мы сумели бы присоветовать землякам какой-нибудь практический выход. Пока же, сколько я помню, мы не пошли дальше совета организоваться и вести пропаганду.
Могло ли бы восстание русской дивизии в те дни сорвать фронт и послужить прологом к такому окончанию войны, какое художественно-правдиво, но исторически неверно дано в известной французской пьесе? Трудно об этом гадать теперь. Как бы то ни было, то, что русские солдаты во Франции не восстали, не спасло их, как увидит читатель этой книжки, от жестокой расправы взбешенных империалистов. Свидетелями этой расправы нам быть уже не привелось. В тот день, когда происходил расстрел Куртинского лагеря, два, парохода с 6-ю сотнями эмигрантов, входили в Северную Двину. Трагедия стала нам известна уже в Москве, но так глухо, что весь ее ужас я прочувствовал только теперь, читая воспоминания товарищей, бывших ее жертвой. Но мне припоминается одна подробность, которую, мне кажется, нелишне привести как дополнение к рассказу.
До августа месяца 1917 года мы все ждали массовой отправки нас на родину. Эмигрантов за это время выехало довольно много, по небольшими партиями, через Англию. Только в середине июля эмигрантский комитет получил в свое распоряжение два больших парохода бывшего Восточно - Азиатского Общества, «Двинск» и «Царицу». Они могли бы поднять, в случае надобности, почти всех, кто еще оставался во Франции.
Наша делегация съездила в Брест, осмотрела пароходы, приняла меры к их очистке и дезинфекции и вернулась в Париж подготовлять массовую отправку. И вдруг, как удар грома из ясного неба, извещение русского морского агента, что пароходов нам не дадут, они нужны для другой цели. Мы бросились к агенту и тут узнали а, скорее догадались из полунамеков и красноречивых умолчаний, что пароходы (которые могли поднять, при полной нагрузке до 6.000 человек) понадобились для отправки в Россию не желавшей более воевать русской дивизии.
Вот, значит, какой выход в то время носился перед глазами начальства, видевшего невозможность заставить солдат идти в бой, и не обнаглевшего еще настолько, чтобы дойти до расстрела своих безоружных земляков. Я не знаю, что в последнюю минуту изменило план. Но пароходы в конце концов остались за нами, и к нам только была придана небольшая, человек в 400, партия русских инвалидов, которые давно ждали отправки.
Но, не зная наверное, что было причиной перемены, нетрудно догадаться о действительной связи вещей. В это время был уже налицо приказ Керенского, задерживавший возвращение русских из-за границы вообще. Но если вообще русский революционер, возвращавшийся из изгнания, был для Керенского опасным человеком, то насколько опаснее были эти революционные солдаты, которые самым фактом своего существования должны были неотразимо свидетельствовать об империалистском характере войны, которую стремились изобразить обороной отечества. В самом деле, какое отечество обороняли русские в Шампани или под Салониками? Никакие секретные документы не могли бы лучше раскрыть глаза русской народной массе на истинный смысл войны, которую вел Керенский, чем рассказы товарищей-солдат о том, что они видели и в чем участвовали.
Закопать их в гроб живыми за границей было нужно для того, чтобы сохранить великую тайну всемирных эксплуататоров. Вот в чем смысл трагедии и Куртинекого лагеря и всех последующих. Но, говорит пословица, ложью весь свет пройдешь, да назад не воротишься. Никакой обман не мог помешать раскрыться глазам русских народных масс. И когда это совершилосъ, керенщина пала, несмотря на все китайские стены, воздвигавшиеся ею между народной массой и истиной. И дальше оставалось мучить тех, кто мог бы открыть истину двумя месяцами раньше, уж только из тупой, злобной мести. И люди, которые были непосредственными виновниками всех описанных дальше ужасов, теперь готовы протянуть нам руку. Наша книжка выходит очень кстати. Правда, стыд не дым, глаза не ест; но опустить глаза от стыда кое кого из тех, кто теперь распинается о вечной дружбе, связывающей Россию и Францию, эта книжка заставит.
С французскими трудящимися массами наши солдаты всегда были друзьями; но какими «друзьями» показали себя те, кто забрал в руки командирскую палочку над этими массами! Было бы очень хорошо, если бы следующие дальше рассказы были переведены на французский язык. Это был бы один из лучших способов нашей агитации, который подействовал бы даже на наиболее отсталые слои французских
рабочих и крестьян. М. Покровский.
«Варварский» большевизм русских солдат во Франции и французская демократическая «гуманность».
Когда на смотрах в России, перед отправкой русских солдат, а затем на смотрах во Франции, перед «сиятельными» и «президанами» русские солдаты маршировали, отбивая «ногу» и крича «рады стараться», «ypa» и т. п. заученные и вымуштрованные ответы, каждый «истинный» русский и истинный француз не допускали даже мысли, что вот этот самый военный автомат через два года откажется не только бить ногу, маршируя стройными рядами, но откажется и «подчиняться» начальству, поставленному «самим богом и царем». А это деаствительио случилось. И солдат не только отказался «слепо подчиняться начальству», ио и потребовал себе тех же прав, какими до этого пользовались только «высшее слой общества», т.е. офицерство, дворянство, духовенство и купечество.
Как же его все произошло? Почему из солдата-автомата, с которым делали что угодно (заставляли маршировать, били морду, пороли розгами и т. п.), вышел бунтовщик-большевик.
История русского солдата во Франции и на Балканах не вместится ни в какой сборник. Наша задача- изложить ее лишь вкратце. Начнем с того, как прибыли русские солдаты но Францию, как их встречали в Марсели, Париже и других городах Франции. Нужно сказать, что солдаты были действительно на подбор. Рослые, стройные, хорошо вымуштрованные и хорошо одетые. Такие солдаты приводили в восторг и французское начальство, и француженок, которые большо всего кричали о доблести русских солдат. Неудевительно, что отряд был … «славные солдатики». … русские солдаты думали, что попали в рай. Но, видно, «грешникам» долго жить в раю не позволено. Увидело русское и французское «начальство», что солдаты «разлагаются» (читают газеты, заводят связь с эмиграцией), и постаралось прекратить это «безобразие», т.е. отправить солдат в окопы. И от эмиграции подальше, и к немцам поближе,- туда не проникнет никакая зараза.
Но под луной все возможно. Оказалась и возможность для некоторых солдат завязать связь с эмиграцией и начать маленькую работу по большому «разложению» русского отряда. Сначала небольшие беседы, что мол «воюем за богачей», потом распространение брошюр антимилитаристического характера, а затем собирание небольших кружков для подпольной работы. И когда и России произошла февральская революция, то в отряде уже была небольшая организация.
Офицерство, получив сведения о революции Временном Правительстве, постаралось их припрятать, в надежде на мышей, которые все это съедят, и на «русский народ», который свергнет насильников. Второе, как мы знаем, случилось в октябре, когда действительно русский народ свергнул насильников. А первое, благодаря небольшое подпольной организации, вытащено из под спуда и предано гласности. Мы уже указали, что в отряде имелась небольшая группа, которая имела связь с революционной эмиграцией. Правда, связь эта была непостоянная но, тем не менее, эта группа получила от эмигрантов сообщение (с большим запозданием, более, чем на месяц), что в России - переворот, что Николай IIсвергнут, что там - Временное Правительство. Прислали все приказы, касающиеся солдат, и декларацию Совета Солдатских Депутатов. По получении указанных материалов сейчас же было собрано небольшое организационное собрание при команде разведчиков, где и решено было разослать по ротам агитаторов, для освещения российских событий и с приглашением прислать представителей на общее собрание для выборов солдатского комитета. На второй день были выборы, и в этот же день делегация солдат была направлена к генералу Нечволодову. Как же делегация была принята его превосходительством?
Привожу Подробности этого приема: Г. - Кто вы такие? - задает вопрос генерал. С.- Представители Солдатского Комитета, избранного общим собранием солдат. Г.- На основании чего, какого права вы избраны? С.- На основании приказа Временного Правительства и Совета Солдатских Депутатов. - Г. Я что-то не слышал ни про Временное Правительство, ни про Совет. Откуда же у вас такие сведения? С.- Г-н генерал сведения имеет не хуже наших, но, повидимому, не торопится с их опубликованием. Г.- Как ваши фамилия и каких вы рот? Солдаты стали называть свои фамилии и когда генерал услышал- Дворецкий, Бежицкий, Балтайс..., то не давая, кончить списка, перебивая солдат, начал по пальцам: Дворецков, Бежицкий, Валтайс.., ну, а где же русские? Г-н генерал, - отвечал ему Дворецков: моя фамилия Дворецков и я, правда, не из тех истинно-русских которые кричали «бей жидов», но происхожу из семьи русского крестьянина. Генерал выходит окончательно из себя. Спрашивает унтер-офицера Бежицкого: -Скажите, ваш взвод стоит на позиции? Так точно. Где же вы нашли такой закон, чтобы уходить с позиции, оставляя солдат во взводе на произвол? Г-н генерал, революция законы ломает, а о взводе не беспокойтесь - он в надежных руках. Г. - Ну, а что вы скажете, если я прикажу вас арестовать, да заодно уж и выпороть? С. Г-н генерал, время порок прошло, и арестовать нас вам тоже не удастся, так как солдаты нас избрали, они же и не позволят нас арестовать; кроме того, команда разведчиков, вооруженная с ног до зубов, ждет нашего возвращения. Г. А если я с вами не стану больше разговаривать, что тогда будет? - С. Все последствия, которые от этого произойдут, целиком падают на вас. -Г. Так что же вы хотите от меня? - С. Отдания приказа о происшедшем перевороте в России, опубликования всех приказов Временного Правительства, касающихся солдат. Объявления декларации Совета Солдатских Депутатов. Удаления наиболее реакционных офицеров и предания суду: полковника Радомского, расстрелявшего 11 человек солдат за «бунт» в Марсели; поручика Нечаева, поручика Янушкевича, поручика Улезло, поручика Калиниченко и поручика Водько - как известных порольщиков и мордобойцев солдат. Могло ли его «благородное» сердце вынести такой, «хамский» поступок? Конечно, нет. И его превосходительство падает в обморок. Через несколько дней пришлось дать солдатам все права завоеванные революцией. Могло ли реакционное офицерство примириться с этим? Конечно, нет. И вот начинается работа. Провокация, грязь на руководителей, натравливание одного полка на другой. И, наконец, клевета на весь отряд французскому командованию. Из перехваченного письма солдаты увидели, что ихние офицеры выставили их в «лучшем виде» - отряд, мол, «разложился», в отряде «одни большевики», отряд необходимо снять с позиции, расформировать и послать на разные работы. Солдаты подняли по этому поводу целый скандал, и неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы на пришло спасение в лице «Комиссара Временного Правительства социал-демократа Раппа». Тот своей «социалистической» головой решил, что лучший способ искоренить крамолу - устроить наступление на немцев. Этим он думал и ересь в солдатах убить, и французскому правительству угодить.
Французам он действительно угодил. Взята была сильно укрепленная деревня Курси, стеклянный завод и множество пленных. Много легло русских солдат на полях «союзника». Проявлена была поразительная храбрость, Воспрянуло духом русское офицерство. Послышались похвалы русскому воинству от французского правительства и награды офицерам. Устроили торжественные похороны, на которых произнесено было много речей о «доблести» русских солдат. Отряд бойскутов клялся на могиле, что он никогда не изменит дружбе между Францией и Россией. Но солдаты без боя не захотели отдавать свои права, крепко стояли за свой Комитет и даже пошли дальше, они объявили требование об отправке их в РОССИЮ. В России- свобода, в России мы увидим, что нам делать, а тут больше в окопы не пойдем. Это окончательно вывело из себя «православных российских социалистов Раппов» и французское «демократическое» правительство. И вот началась вакханалия расправы с русскими солдатами «большевиками». Расстрел в лагере «Ля-Куртин» (La Courtine», аресты «руководителей» и заточение их и тюрьмы и на острова. Отправка на принудительные работы и, наконец, сослание всего отряда в Африку на принудительные работы, как колониальных рабов. Так поступили французы с теми, кто находился в строю. Израненные, безрукие, безногие, находившиеся в госпиталях, тоже не были нужны французам. В госпиталях тоже было немало безобразий. Не говоря уже о плохом уходе, плохой пище, - режим тоже был чисто тюремный. Издевательствам не было конца. И когда русские раненные солдаты пробовали предъявлять свои права, с ними расправлялись также как и со здоровыми. Вот несколько таких случаев. Госпиталь Мишле в Париже. Русские солдаты пожелали устроить лекцию и пригласили профессора Покровского (ныне Замнаркомпрос) прочесть им о русской истории. Первый раз прошло благополучно. Но вот французы узнают, что Покровский- большевик, и лекции запретили. Отдано было распоряжение никого к русским не пускать. Солдаты, ничего не зная, устроили вторую лекцию, кажется «Программа и тактика существующих политических партий в России». Приглашен был не то т. Лозовский, не то инженер т. Вишняк, кажется последний. Не успели начать, как вбегает начальник госпитали Мишле, французский капитан, и, недолго думая, начинает разгонять всех кулаками. Под руку попадается автор этой статьи, на костылях, с еще незажившей, отрезанной выше колена ногой. Но гуманному французу нет до этого никакого дела, он его толкает, солдат надает, разбивает себе незажившую ногу. Солдаты начали волноваться, Начальник Санитарного Управления, теперешний министр демократического левого Правительства Эррно, мосье Годар. Что же сказал солдатам представитель власти? Поступок капитана одобрил, а солдатам пригрозил, если они будут бунтовать, разослать их по всем госпиталям Франции, что и было им исполнено через несколько дней. Второй случай, в г. Сан-Серван, в госпитале, где были исключительно инвалиды первой категории- безрукие, безногие. Старший унтер-офицер Барятинский указал начальнику госпиталя на плохую пищу и на грязь в комнате. Капитан заявил ему, что русские лучшего не заслуживают. Тогда Барятинский сказал, что так можно держать только свиней, тогда капитан ответил:, «вы xуже свиней, а за разговоры со мной ты арестовываешься на 7 суток». Солдаты запротестовали, и когда пришел жандарм, чтобы арестовать Барятинского, вступились и пытались его не дать. Через несколько минут в госпиталь ворвался целый взвод французских солдат, во главе с начальником госпиталя, с двумя французскими офицерами и русским офицером поручиком Нечаевым, и началось усмирение «бунтовщиков». Били прикладами, кулаками, чем попало и кого попало. Барятинского, избитого, в крови, вытащили из госпиталя на мостовую и, избивая на глазах у «гуляющих» французов, бросили в машину и увезли в тюрьму. Где теперь Барятинский и что с ним стало, никто не знает. Укажем еще на один из многочисленных случаев. Зa то,
чтo автор этой статьи выступил в «Ла-Куртин» против «социалистов» Сватикова, Раппа и др., уговаривавших русских солдат бить немцев во «имя свободы», французское правительство его арестовало и из госпиталя посадило в тюрьму в городе Ренне в Бретани, на воротах которой красовалась красивая и заманчивая вывеска «Свобода, Равенство и Братство». Арестованного заперли в одиночную камеру и продержали 9 месяцев, не выпустив ни разу на прогулку, не давали ни книг, ни бумаги, ни карандаша, не смотря на его неоднократные требования. От переезда, из госпиталя, от тряски или от ушиба разболелась отрезанная нога, и когда арестованный попросил к себе врача, то ему сказали, что без разрешения начальника Бретани генерала Д'Амада никого в камеру допускать нельзя. В результате обращения к последнему был получен ответ, характерный для истинного демократа свободной республики Франции: пусть издыхает, большевиков он лечить не будет. Достойный ответ потомка генерала Галифе. Это была плата русскому солдату за его отрезанную ногу. Действительно не забыли заслуг русских солдат во Франции. Отплатили по-демократически, как и полагается порядочным республиканцам. И. Алешин.