Оживился вечерний Нью-Йорк. Сумрак, опустившийся на него, казался не то романтичным, не то настораживающим. Что, впрочем, типично для мегаполиса, который просыпается с наступлением темноты. Насытившись энергией светового дня, город напитывает ею местных жителей, а те, в свою очередь, не всегда способны направить пробудившиеся силы в созидательное русло.
Всеобщее воодушевление особенно остро ощущалось в субботние вечера, как сегодня. Отовсюду неслись звуки городской суеты: музыка из баров и ресторанов, гудение проносящихся мимо машин, вспышки людских эмоций, сопровождающиеся то хохотом, то звуками бьющегося стекла, и прочие шумы цивилизации, сливающиеся в причудливый калейдоскоп жизни.
Однако же не все горожане спешили присоединиться к гуляниям по поводу выходного дня. Одна девушка засиделась допоздна в библиотеке школы Джульярд и, выбежав из здания, пересекла 66-ую улицу. Возле магазина "Tower Records" она проголосовала проезжавшему мимо такси и попросила отвезти ее в некую музыкальную библиотеку Беннетта на углу 65-ой улицы и 3-го авеню.
Прибыв по месту назначения, она очутилась перед пафосным строением фисташкового цвета, напоминавшим старинный особняк, с белоснежными колоннами. Шагая через ступеньку, девушка взбежала по парадному крыльцу и наткнулась в фойе на недовольного вахтера, задержавшего ее расспросами, кто она и зачем пожаловала в столь поздний час. После недолгих препирательств, как только все прочие доводы иссякли, девушка сослалась на последний, крайний аргумент «ну очень надо!» и добралась, наконец, в главный зал библиотеки.
Как и следовало ожидать, в эту пору суток в помещении стояла гробовая тишина – ни видать, ни слыхать ни души. Однако девушку это не смутило: ей требовался отнюдь не главный зал, а отдел рукописей, располагавшийся в подвальном помещении. Она спустилась по темному лестничному пролету, освещенному лишь светом, падавшим через дверной проем с площадки первого этажа.
– Мег?.. – позвала она нерешительно. Отклика не последовало.
«Ей-богу, дорогая, лучше для тебя сейчас оказаться здесь... Потому как, в противном случае, завтра ты услышишь от меня богатство обсценной лексики за мое бессмысленное метание по городу вечером в субботу!» – проворчала она.
Как правило, гневливость была не свойственна ей, но, в данном случае, ее недовольство было обусловлено накопленной усталостью, голодом и нервным напряжением перед предстоящим значимым мероприятием.
– Мег! – крикнула она, протискиваясь между стеллажами, плотно забитыми потрепанными тетрадями, листками, кое-где медленно, но верно, превращающимися в труху, фолиантами и забвенными собраниями сочинений малоизвестных авторов. Некоторые экземпляры уже не умещались на полках и, потому, лежали стопками подле стеллажей, сужая и без того тесные проходы. Под толстым слоем пыли и, вдобавок, при тусклом освещении слабыми лампочками накаливания многие оставленные на полу предметы трудно было заметить заранее, и наша героиня неоднократно споткнулась о них по пути.
– Зараза!.. разложили макулатуру – ни пройти, ни проехать... Мег!
– Я здесь! – услышала она, наконец, из отдаленного уголка.
– Да неужели!.. – полушепотом процедила она и пожаловалась, идя на голос: – Мег, у меня уже мозг опух сегодня! Мало того, что суббота, вечер – так я еще промучилась несколько часов в Джульярде с рефератом по истории Штатов! Я хочу есть, пить, спать – и все это одновременно! А ты вынудила меня переться в этом состоянии неведомо куда, притом накануне завтрашнего прослушивания! Скажи хотя бы, оно того стоило?
Когда она увиделась с подругой, вид у нее был жалобный и кислый.
– Стоило, Кристина, стоило! Потерпи еще чуть-чуть: это бомба!
Мег была бледной девушкой со светлыми глазами неуловимого цвета и темными небрежно вьющимися волосами. Она носила круглые очки в металлической оправе, придававшие ее внешности серьезность отличницы, строгую темно-серую рубашку и черную юбку. Во всем облике Мег читалось однозначное послание: у нее не забалуешь.
– Я не понимаю, зачем, Мег! Мы ведь давно условились, что выступаем с «Summertime» Гершвина, – застонала Кристина.
– Да, но, сказать по правде, это не самый удачный выбор – все это время мне не давала покоя мысль, что мы способны на нечто более свежее и оригинальное, – призналась Мег, – так что я решила в последний раз попытать счастья.
Кристина бегло взглянула на свои часы на левой руке и произнесла не без сарказма:
– Ну, родная, ты, конечно, вовремя спохватилась: ничего, что до прослушивания осталась одна ночь? И вместо того, чтобы отсыпаться, ты предлагаешь учить огромный пласт неизвестной музыки?
– Крис, там нечего учить! Это маленькая ариетта – вот, гляди! – Мег вынула из-за спины и протянула Кристине пару мятых старинных листов с рукописной партитурой.
– Мда, свежак... – сардонически усмехнулась Кристина, – это ради этих писулек ты дернула меня поздним вечером в субботу?
– Крис, что ты заладила?! «Вечер субботы, вечер субботы...» – не выдержала Мег. – Это потрясающая находка, поверь мне! Ты вчитайся: какой текст, какая мелодия!
– «Торжествующий Дон Жуан», ишь ты... ладно, что же там за умопомрачительный текст? – отыскав глазами полосу текста под нотами, Кристина принялась монотонно читать: – «Your eyes see but my shadow, my heart is overflowing»... ну допустим... – деловито согласилась она и, читая с листа, напела один такт мелодии. – Хм… ну, ничего такая тема… приятная, благозвучная, – глубокомысленно изрекла она, – на адажио похоже... Автор не Альбинони, случайно?
– Альбинони? На английском языке? – Мег насмешливо покосилась на подругу.
– А, ну да! – Кристина хлопнула себя по лбу. – Это я уже туплю на ночь глядя.
– Имя автора внизу страницы, – подсказала Мег.
Опустив взгляд на нижний край нотного листа, Кристина задумчиво прочла:
– Эрик... Дестлер...
– Верно.
– Почему его имя кажется мне знакомым?
– Не знаю – по идее, не должно, – Мег пожала плечами. – Мне пришлось перелопатить гору книг, прежде чем я нашла упоминание о нем хотя бы в сноске.
– Странно, я точно слышала это имя раньше...
– Может, это был кто-то другой?
– Дестлер, Дестлер... – Кристина сжала пальцами переносицу, погрузившись в раздумья. – Фамилия будто бы еврейская... – вдруг ее осенило: – А, вспомнила!
– И что же?
– Раввин такой был, звали Элиезер Деслер – жил в первой половине 20-го века.
– А, вон в чем дело... Да, имя действительно созвучно... В общем, вот, смотри, – Мег подала Кристине фолиант, открытый на странице с упоминанием о композиторе.
Найдя нужную сноску, Кристина начала читать:
– «Дестлер, Эрик. Известен, прежде всего, своей неоконченной оперой «Торжествующий Дон Жуан». Музыкальная репутация Дестлера, однако, омрачена его бесчестьем...» Очаровательно... – криво улыбнулась она, качая головой. – Мало того, что оперу не закончил – еще и напортачил так, что аж плюнул в историю.
– Угу, ты читай дальше.
– «Говорили, что он был маниакально влюблен в одну молодую оперную певицу, которая бесследно исчезла в новогоднюю ночь 1886 года, а сам композитор несколькими неделями позже был казнен через повешение, будучи признан виновным в совершении жестоких убийств, по меньшей мере, в двенадцати лондонских домах». Что я могу сказать? – вздохнула Кристина. – Либо чувак прожил с огоньком, либо это написал некий его особенно пылкий «почитатель».
– Да, любопытно, – отрешенно проговорила Мег.
– Не то слово! Жаль, нет его изображений – вот бы поглядеть на него...
– Нет, я не о том... 1886 – это год, когда поженились мои прадед и прабабушка, – сообщила Мег.
– Ничего себе, ты так подробно знаешь историю твоей семьи? – изумилась Кристина.
– Нет, все дело в том, что конкретно эти прадед и прабабушка оставили особый след в истории рода: они были пассажирами «Титаника».
– «Титаника»?? Того самого? – Кристина пораженно уставилась на нее.
– Да... они погибли, но прабабушка успела спасти бабушку и остальных троих детей: посадить их в шлюпки. Все четверо детей выжили, но родителям мест не хватило...
– Бог ты мой... Мир их праху, – сочувственно промолвила Кристина. – У тебя героические предки, Мег.
– Моя бабушка была старшей из детей, ее не стало десять лет назад. Но я очень хорошо ее помню, равно как и ее рассказы о той трагедии. Удивительно... когда смотришь в глаза очевидца давних событий, то словно заглядываешь в мир прошлого через окна человеческой души, и история оживает перед тобой, становится осязаемой и уже не ощущается столь далекой.
– Если так подумать, выходит, и Дестлер совсем недавно ходил по этой земле, – философски заметила Кристина.
– Не правда ли, жутко? – Мег слегка поежилась. – Композитор днем и убийца ночью...
– Ну, знаешь, исторические источники не всегда бывают достоверны... – возразила Кристина. – Мало ли, кто что может написать – эти вещи подчас надо делить, как минимум, на 34. В конце концов, не исключено, что на него могли, к примеру, повесить скопившиеся «глухари». Раскрываемость в те времена, сама понимаешь, на каком уровне была... А под давлением и пытками, при желании, можно заставить кого угодно признаться в чем угодно, – она пожала плечами.
– Да, Крис, ты могла бы быть адвокатом дьявола, – усмехнулась Мег.
– Да не, просто я за презумпцию невиновности: не верю, пока не проверю, – пояснила Кристина, – хотя, чего греха таить, порой это качество по жизни дорого обходится... – она вздохнула и еще раз напела мелодию, на сей раз точнее и более продолжительный отрывок. – Слушай, Мег, да ведь это настоящая романтика романса, на самом деле! – Она зачарованно просматривала рукопись.
– А я что говорила!.. Кристина, мы произведем фурор с этим! – восторженно воскликнула Мег.
– Ну хорошо, а почему так мало, в таком случае? Есть еще что-нибудь Дестлеровское, более вразумительных размеров? И вообще, я бы хотела поизучать на досуге его творчество...
– К сожалению, это все, что я смогла найти... – Мег развела руками. – А потом, ты не совсем понимаешь, Крис, смысл этих прослушиваний: им там не нужно, чтобы ты исполняла целую каватину или еще что-то крупномасштабное. Там до тебя сто человек – и после тебя еще триста. Они каждому кандидату готовы уделить не более двух-трех минут, иначе у них мозги взорвутся! Им всего лишь нужно услышать твой тембр и понять возможности твоего голоса: полетность, краску и прочее. Поэтому коротенькая ненавязчивая ариетта, написанная, к тому же, в приличном диапазоне – видишь, ля второй октавы? – она показала Кристине одну точку на втором листе, и та кивнула, – такая ариетта как нельзя лучше подходит для подобного мероприятия.
– Да, об этом я не думала, – Кристина потерла подбородок, – а где, говоришь, ты нашла эти листки?
– Они торчали между двух книг – вон там, – Мег указала на один из стеллажей.
У Кристины в тот же миг загорелись глаза, и усталость как рукой сняло:
– Что-то мне подсказывает, что яблочки от яблони недалеко упали.
– Крис, если мы начнем искать этот сборник, мы здесь еще на несколько часов зависнем! – взмолилась Мег и укоризненно напомнила: – Кто несколько минут назад жаловался на усталость?
– Да ладно, завтра же воскресенье! – отмахнулась Кристина. – Сейчас найдем! – исполненная энтузиазма, она ринулась к заветному стеллажу.
– Чем бы дитя ни тешилось... – усмехнулась Мег.
Прошел примерно час, в течение которого Кристина самозабвенно перебирала бумаги и передвигала книги, не замечая, что ее уже окружило густое облако пыли, а ее ладони заметно посерели. Мег взглянула на часы.
– Ой, нам пора убираться отсюда: скоро полночь! – ахнула она.
Кристина, которую замечание Мег выдернуло из медитативного поиска, откликнулась чуть растерянно:
– Ну... ты иди пока, собирай свои вещи – я тебя догоню... – Мег кивнула и отошла, а Кристина разочарованно вздохнула: – Ну где же ты, Эрик Дестлер?.. Хоть бы знак какой подал, ей-богу...
Только сейчас она заметила, что основательно испачкалась в библиотечной пыли. Казалось, пыль была всюду: на руках, одежде, волосах, лице, в глазах и, более всего, в дыхательных путях. У Кристины зачесался нос. Настолько сильно, что просто потереть его тыльной стороной ладони не помогало. Стоя на верхней ступени стремянки, она не успела, как следует, сгруппироваться, прежде чем чихнуть...
Стремянка начала уходить из-под ног, и Кристина повисла, ухватившись руками за верхнюю полку, заваленную книгами и нотными тетрадями.
– Тихо-тихо... я в порядке, в порядке... – пыталась она успокоить себя, дабы не поддаться панике, поскольку не менее метра было между полом и верхней ступенькой стремянки, которая неизбежно падала. – Нет, не в порядке, не в порядке!..
Руки Кристины соскальзывали, захватывая книги и тетради, за которые она пыталась ухватиться и, в конце концов, стремянка с грохотом рухнула, вслед за ней с визгом плюхнулась на пол Кристина, а на нее – пара толстых книг сверху и перевязанная с четырех сторон стопка листов и тетрадей.
На шум прибежала испуганная Мег.
– О Господи, Крис!.. ты не ушиблась? – она в ужасе бросилась поднимать Кристину с пола.
– Живая, живая, Мег, я в норме, спасибо... – заверила Кристина и опустила взгляд на связку, которой были заняты ее руки.
На поверхности стопки оказалась запыленная, пожелтевшая от времени тетрадь с причудливым узором по периметру обложки – в виде ангелочков, играющих на музыкальных инструментах на фоне вьющихся лоз – и смазанным, трудно читаемым, написанным от руки заголовком по центру: «Don Juan Triumphant by Erik Destler».
От увиденного Кристина не смогла сдержать визг – на сей раз, ликования:
– Я нашла его, нашла! – она даже подпрыгнула, звонко смеясь, и, оглядев невольно устроенный ей беспорядок, глубокомысленно изрекла: – Да, не было счастья – да несчастье помогло...
Они составили на места попадавшие с полок книги, и, пока Мег относила стремянку на положенное ей место, Кристина развязала тесемку, скреплявшую записи Дестлера, и завороженно раскрыла тетрадь. Найдя уже знакомую ариетту, она вполголоса целиком напела ее мотив со словами.
– Да, ты просто алмаз, Эрик Дестлер... – мечтательно выдохнула она.
В тот же миг с партитурой начало твориться… нечто. Нотные знаки, скрипичные и басовые ключи побагровели, и из них начала сочиться алая жидкость, пугающе похожая на кровь. От неожиданного «спецэффекта» у Кристины обмякли ноги: ухватившись за стол, чтобы не упасть, она застывшими глазами наблюдала это необъяснимое зрелище. Время словно остановилось...
Она подскочила и вскрикнула, услышав за спиной зовущую ее Мег:
– Крис, ну сколько можно: ты идешь или нет?!
– Мег, тут... ноты кровоточат, – оглянувшись, пролепетала Кристина.
Ее бледный вид не на шутку встревожил Мег.
– Что ноты делают?.. Кристина, ты точно в порядке? – Она озабоченно приблизилась к подруге. – Да, похоже, ты и впрямь переутомилась сегодня, – Мег смерила оценивающим взглядом ноты, внешний вид которых не вызывал подозрений: как и следовало ожидать, они были совершенно сухи и, помимо чернил, по краям размытых от времени, никакой другой жидкости на вековой бумаге не наблюдалось.
Кристина ахнула: она готова была поклясться, что видела на листах кровь.
– Но как же... я же только что видела... – промямлила она.
– Знаешь, пойдем-ка на воздух, Крис, и вообще: утро вечера мудренее, – дружелюбно предложила Мег.
Кристина встряхнула головой, стараясь отбросить наваждение:
– Да, видимо, я и впрямь уже окислилась в этих библиотеках за неделю – пора проветриться. К тому же, это рукопись, а значит, могла находиться у автора достаточно долго.
– Очень ценное наблюдение… И что?
– А то, что нельзя с уверенностью сказать, что Дестлер не был любителем забить косячок или снюхать дорожку. Кто знает, вдруг в этой тетради, помимо обычной пыли, остались следы его кайфожорства?
– Может, вправду стоит отказаться от этой затеи? Петь его музыку? Мало ли, каких еще сюрпризов ожидать… – засомневалась Мег.
– Ага, щас! – взбунтовалась Кристина. – После того, сколько времени я потратила на поездку сюда и поиски его сборника?! Теперь, когда мы знаем, насколько гениальна эта музыка и как идеально она подходит для прослушивания, ты предлагаешь откатиться к варианту Гершвина? Ну уж нет! – она решительно забрала стопку, и они с Мег покинули библиотеку.
***
Следующее утро прошло для Кристины и Мег в суматохе. Встретившись в одном из свободных залов школы Джульярд, они оперативно отрепетировали ариетту Дестлера и помчались на такси к театру Маджестик на Бродвее. За пару зданий до театра Кристина увидела из окна автомобиля тянущуюся очередь и наивно поинтересовалась:
– А сегодня что, где-то воскресная распродажа?
– Ты что, Крис! Это очередь на прослушивание, – пояснила Мег. – Говорила я тебе приехать в Джульярд пораньше – нет: «В воскресенье они так рано не открываются, давай позже!» Вот и потеряли драгоценное время! На сцене мы окажемся теперь, в лучшем случае, часов через четыре-пять! – сокрушалась она.
– Не дрейфь, Мегги! Мы в центре Нью-Йорка – это раз, сейчас не зима – это два, – приободрила ее Кристина.
– Причем здесь зима и центр Нью-Йорка? – раздраженно спросила Мег.
– При том, что, во-первых, здесь поблизости целая прорва забегаловок с фастфудом навынос – соответственно, мы не проголодаемся, если будем друг другу придерживать место в очереди, пока одна из нас бегает по известным потребностям, а во-вторых, сейчас на улице не холодно – не простудимся, если постоим некоторое время снаружи театра.
Действительно, ожидая выхода на сцену, Кристина и Мег не страдали ни от голода, ни от холода, однако Кристина явно недооценила атмосферы царившего в воздухе напряжения, абстрагироваться от которого ей удавалось с великим трудом. Она пыталась отвлечь себя всевозможными способами, которые только приходили на ум: и самовнушением о том, что она «пришла сюда просто спеть песню и забыть все, как страшный сон», что в случае неудачи из вуза ее не отчислят и жизнь, несмотря ни на что, продолжится; и сосредоточением – то на дыхании, то на шумах улицы; и наблюдением за проходящими мимо людьми – их походкой, одеждой, попытками разобрать их речь и представить их мысли. Однако как Кристина ни старалась, ее уши начинали утомляться из-за других претенденток в очереди, подчас распевающихся чересчур усердно.
Возможность передохнуть у Кристининых ушей появилась лишь через три часа, когда они с Мег, наконец, оказались внутри театра, где голосить, слава Богу, было запрещено, дабы не мешать прослушиванию. К тому времени, у Кристины и Мег в руках после легкого уличного перекуса осталось по бутылочке воды.
Еще пара часов ушла на ожидание своей очереди внутри театра – достаточно, чтобы сохранить чувство сытости и, при этом, не «булькать» во время пения.
Настал час Икс: Кристина и Мег ступили в пространство сцены. К своему выходу Кристина подготовилась "со всей ответственностью и знанием дела": черное платье-бандо до середины бедра и приталенный фиолетовый пиджачок подчеркивали фигуру, равно как и черные замшевые ботфорты на невысокой танкетке и с голенищем до середины бедра. Эффектный образ довершали блестящие, распущенные, густые угольно-черные волосы ниже лопаток и ярко-алая помада.
Кристину несколько удивила аскетичность зала в столь легендарном театре. Она рассудила, что это, вероятно, зал служебного назначения – в большей степени, для репетиций или прослушиваний. На сцене не имелось ни арлекина, ни занавеса – лишь по паре черных кулис с обеих сторон. Пол был устлан стандартным черным сценическим покрытием, а задник был заставлен вереницей зеркал, перед которыми по всей длине сцены стоял балетный станок. По правую руку Кристины располагался массивный черный рояль, за который незамедлительно села Мег, сжав кулачки и подмигнув подруге. Кристине в глаза ударил свет софитов, и она сделала рукой козырек, чтобы рассмотреть человека, сидевшего в партере на одном из традиционных бордовых кресел.
Это был усатый мужчина лет сорока пяти с седеющими и редеющими волосами, в клетчатом пиджаке, сероватой – будто в тон стен зала – рубашке и галстуке землистого цвета. В левой руке он держал дымящуюся сигарету, а в правой покручивал простой карандаш.
– Пожалуйста, расскажите немного о себе, – сухо потребовал он.
Слегка стушевавшись от безучастности его тона, Кристина начала:
– Меня зовут Кристина Дей, я учусь в Джульярде на втором курсе. Участвовала в паре постановок – в основном, классических. Я начинала с...
– Достаточно, – перебил ее усатый. – Что вы исполните нам сегодня? – Только сейчас на его лице мелькнула тень игривой ухмылки.
Вскинув голову, Кристина объявила с гордой улыбкой:
– Я спою отрывок из оперы Эрика Дестлера «Торжествующий Дон Жуан».
Раздался звук, будто что-то упало и разбилось. Усатый, устремив раздраженный взор в направлении кулис, прикрикнул: «Можно там потише?!», а затем приветливо развел руками, тем самым, приглашая Кристину начинать.
Глаза Кристины постепенно привыкли к яркому свету, и вдалеке на балконе она заметила еще один мужской силуэт, неподвижно сидящий нога на ногу и пристально разглядывающий ее. Она кивнула Мег, и та заиграла аккомпанемент.
Your eyes see but my shadow
My heart is overflowing
There's so much you could come to love
You're not content knowing
Tenderly you could see my soul...
Запев ариетту, Кристина тотчас же погрузилась в элегическую ауру мелодии, которая рождала в ее голове загадочные, манящие видения.
Зал оперного театра, сравнимый по уровню роскоши с залами лучших старинных европейских театров: всюду помпезные позолоченные гипсовые украшения, кресла, обитые красным бархатом, с золотистыми вензелями на спинках и подлокотниках. Партер и бельэтаж заполнены публикой в старосветских одеяниях столетия, вероятно, 19-го: дамы в вечерних платьях с корсетами и турнюрами, с веерами в руках и перьями в прическах; их кавалеры во фраках, белоснежных рубашках и галстуках-бабочках. Они аплодируют ей... у всех кисти скрыты перчатками.
Она удерживала последнюю фермату. В наслаждении процессом прикрыв глаза, она не могла видеть, как сверху срывается и летит прямо на нее тяжелый балласт, и не успела отклониться... Мешок с песком с размаху ударил ее в лицо.
Теряя сознание, Кристина слышала звон бьющегося стекла, нарастающее волнение людей вокруг... топот и ржание лошадей... и свой собственный крик, звучащий будто со стороны: словно рядом с ней возник ее двойник, который в точности повторял ее поведение в ту секунду... Среди всего этого сюрреалистического шума Кристина неожиданно различила зовущий ее бархатный мужской голос: «Кристина... Кристина... Кристина, вернись ко мне! Кристина... Кристина! Вернись!»