Какие-то заброшенные то ли склады, то ли остатки цеха. Уже непонятно, но если честно и неважно. Мы гуляем среди бывших коровников и осматриваем силосные ямы. Потом играем в догонялки посреди кукурузного поля. Но слышится топот копыт и приходится притихнуть. Звук кнута, я не знаю, обо что он ударил, только этот звук ни с чем не спутаешь. Приходится выходить из зарослей и уходить прочь. Сторож ругается, но беззлобно. Интересно, что он верхом на лошади в лихо заломленной на затылок шапке. Такие же шапки я видел в старых черно-белых фильмах, а сторожа легко могу представить с берданкой где-то посреди то ли партизан, то ли махновцев. Почему-то махновцы не продавались в виде солдатиков, а мне очень хотелось. Шапку же правильно называть картуз, но это я узнаю после.
У нас было болото в посёлке. То есть это было не болото в прямом смысле слова, а пруд заросший рогозом который мы упорно называли камышом. Камыш можно было срезать ножиком и сушить на чердаке. Там же сушили рыбу. На рыбалку я ходил лишь несколько раз. Костлявая рыба не вызывала интереса. Куда больше мне нравилось созерцать огромные вязы и ивы. На ивах мы катались. Собирали в пучок их ветви и висли над придорожным кюветом. А на болото ходили прыгать с кочки на кочку. Ноги потом были всё равно мокрыми. Юрка там как-то в грязи кроссовок утопил. Потом вырос и начал колоться. Я видел его пугающие все усеянные точками и синяками руки. Хорошо, что получилось бросить, но о таких людях говорят, что они неприкаянные. Да и счастья не нашёл. Хотя я бы сказал, что потерял. Ведь это счастье и было вот на тех самых кочках в болоте. Возможно, оно утонуло вместе с одним из кроссовок.
От дождя мы прятались либо под крышей заброшенного склада пеньки, либо в беседке. Как-то раз решили переждать в посадке. Естественно все промокли. Костик говорил, что так и надо. Настоящие мужики не боятся дождя и слёз. Слёз и правда, никто не боялся. Чего их бояться-то?
В промежуток, когда детство уже кончилось, а юность ещё не началась, мы как-то ходили в поход. Поставили палатку, набрали сухих палок, притащили несколько брёвен. Обжились, одним словом. Я отошёл по нужде и углубился в лесополосу. Вышел в итоге к полю. Там где-то вдали светились розовые цветы. Пошёл через траву, которая и правда была по пояс, а мне хотелось нарвать букет. Тот самый букет полевых цветов, которые и ценности не имеют, но пахнут как что-то такое, чего больше никогда не случится. Оказалось это цветёт чертополох. Надо было его нарвать, получилось бы красиво. Стоял бы там и розовел посреди ромашек, пижмы и цикория. Только я не нарвал. Видимо что бы сейчас об этом вспомнить.
Потом утром мы пропахшие костром и заиндевевшие от холода брели на автобусную остановку. Вроде бы и выглядели как люди, а казались сами себе инородными. Такие же ощущения будут у меня спустя много лет, когда буду возвращаться с ночевки на природе. Хочется-то в душ, а вместо этого оказываешься в общественном транспорте, ожидая кондуктора.
Гор не было в моём детстве. Мы с мамой ездили лишь один раз в Сочи и оттуда в Абхазию. Я был ребенком и помню только вкус мороженого, пальмы и горные серпантины. До самих гор мне дела не было. Моя природа она не такая. Там поля, луга, берёзки и родниковая вода. Идёшь под палящим солнцем из одной деревни в другую без какой-то цели. Просто гуляешь. Или на велосипедах едешь по трассе. Машин тогда не было столько сколько сейчас. На трассе можно было играть в футбол, а я тогда мог ездить под рамкой.
Взрослые в детстве говорили, что я обязательно буду, когда вырасту хотеть в школу. Если честно, то не захотел. А вот туда, на луг с ромашками, в поход за крапивой для поросят или на прогулку за колышками для подвязывания помидоров иногда хочу. В тот волшебный мир, где бабушка однажды мне поведала, что есть такая трава – божьи слёзки.
Странно, но я почему-то запомнил, как выглядит именно она. Нет, я отличу подсолнухи от ромашек. Зная я о полыни или лютиках. А ещё есть маки, стелящиеся до горизонта и гусиный лук, чьё название почему-то меня всегда раздражало. Есть лопухи, и даже тигровые лилии. Они у нас росли у веранды, а мне всё время хотелось с размаху подсечь их цветки тоненьким прутиком.
Не подсекал, зато на картошке у соседки такой трюк провернул. Синеглазка, кажется, она называлась. Это не у картошки синие глаза, а у цветочков, которые потом съест колорадский жук, если я его не соберу в баночку подвязанную тесемочкой.
Хорошо ли было в городе? Конечно, хорошо. В детстве везде и всегда хорошо, просто об этом мы тогда не знаем, а потом забываем. Содранная коленка после падения с велосипеда, очередь, где я стою с бидоном за молоком, турник с которого я упал. Новый картридж на приставку, первые обнимания и первый неловкий и нелепый поцелуй. Хотя дух от него так захватывало, как не захватывало от прыжка с парашютом. Я не прыгал, это мне друг признавался уже потом.
А вот от завтрака дух не захватывало. Блины на столе утром или остывшая яичница вечером. Да с помидорами, да с луком. Или кружку молока навернёшь, рогалик откусишь, мельком взор на образа бросишь да бежишь что-то чудить. Это бабушка так говорила. Хотя никаких чудес мы не производили.
Как выяснилось, мы и жили посреди чудес. Вот там где корку свежего хлеба сгрызешь по дороге из магазина. Там где Витька козу соседскую отвязал, а мы хохотали. И когда рябиной кидались, да в куче песка играли. Когда ходили с наступлением темноты яблоки или смородину обирать. Вроде и своя есть, но чужая-то вкуснее. Тем более учитывая, что это казалось приключением, ведь была велика не иллюзорная вероятность огрести, если поймают. Могли-то и крапивой отстегать, а то и хлыстом. Тут ещё подумаешь чего лучше.
Сейчас я привык к поездам, а в детстве они проносились мимо. Бабушка так и вовсе бегала в своём детстве смотреть на поезда. Как в кино. В итоге и прожила всю жизнь рядом с железной дорогой. Я же там провёл каникулы, и часть вот той жизни, где чудеса были рядом. Надо было просто протянуть руку и достать их с верхней полки.
Отряхнуть пыль, подмигнуть и мир из ста тысяч звезд уместился бы на детской ничего не знающей ладони. А потом как в кино показывают, дунешь на него, и он как пушинка подхватывается ветром времени и улетает прочь от тебя. Улетает навсегда. Только ты в тот момент ещё об этом не знаешь, а потом привыкаешь бубнить вслед за другими взрослыми, что это неважно.
Да только это-то и важно. Детский мир и имеет значение, а всё остальное это наносное. Бабочки, зуд от комариного укуса, лягушки которых если нечаянно раздавить то пойдёт дождь. Селитра, которую принёс Серёга, и мы делаем дымовуху. И, конечно же, сдвоенные столбы, под которыми нельзя проходить. Если же это неизбежно, то надо скрестить пальцы. Вот там и было всё самое важное.
Я мог бы попросить тебя взять меня за руку и увести туда, но ещё не время. Ещё слишком рано и пока что я буду тут. Ведь если ты уведешь меня туда, то я буду новым и могу забыть что такое божьи слёзки.
А этого мне забывать не хочется. Ведь, кажется это единственная действительно важная трава, которую я видел в своей жизни. Божьи слёзки это не базилик и не кинза. Их в суп не навалишь. Остаётся только носить где-то у самого сердца рядом с радугой.