1996 год
Началось всё с любовных романов и журналов Cool girl. Потом присоединился кинематограф. Любовные романы (в стиле Анжелики, а потом и бездарная мура с пылкими красавцами и томными красавицами на обложках) укоренили меня в мысли, что для спасения от страданий и одиночества мне непременно нужен парень. А молодежный журнал, только что появившийся на чопорном постсоветском пространстве рассказал мне, как именно и что конкретно мне с этим парнем делать, когда он у меня появится. Но не подсказал, откуда его брать. Перед моими расширенными глазами проходили глянцевые картинки красивых девчат и парней, которые (якобы) учатся в обычной школе и только и занимаются, что образуют пары, плетут интриги, живут яркой, интересной жизнью. А в моей школе требовали домашку и плевались жеваной бумагой.
Потом пошли сериалы: Санта-Барбару мы смотрели с матерью и это было единственное наше совместное времяпровождение на несколько лет. Я с легкостью улетала и в этот мир хитросплетенных отношений, любовных драм, предательств и увлекательных приключений. Телевизор в девяностых как мог старался, чтобы отвлечь граждан от пейзажа за окном. Училась я хорошо, шла на медаль. Когда возник вопрос о поступлении — а надо сказать, на меня в этом смысле совершенно не давили, я выбрала, конечно же, филфак. По зову сердца. В школе вела себя тихо, общалась с несколькими одноклассницами — ходили друг к другу на дни рождения и хихикали на переменах. Внешне была не красавицей — полноватая, зажатая, плохо одетая. Но плохо одевались тогда примерно все. Я ощущала своё тело как грубую хитиновую оболочку: то ли таракана, то ли ещё какого-то насекомого. Меня раздражали мои темные волосы цвета пыльного асфальта, мой пухлый живот, неровные зубы... К 17 годам я немного вытянулась, а ещё, набравшись смелости, я попросила мать на день рождения купить мне краску и покрасить волосы. Раньше я никогда и ничего не просила мне подарить, может поэтому она согласилась и даже покрасила меня в рыжий. Тогда я в первый раз улыбнулась своему отражению, а жить стало немного легче.
К выпускному я подошла с запасом знаний, чтобы поступить в ВУЗ, с головой, полной иллюзий по поводу любви и уже довольной бодрой психосоматикой: у меня стали проявляться приступы удушья, которые ошибочно принимали за астму. А я всего-навсего была тотально, безнадежно одинока.
Я учусь в 11 классе, продолжаю много читать и фантазировать и сама потихоньку начинаю писать. Я выдумываю рассказы про девушку своего возраста, у которой нет матери, а только обеспеченный отец, который постоянно в командировке. И вот она знакомится с парнем, и он соблазняет её, она пытается броситься с моста, но её спасает красивый доктор и возвращает ей веру в любовь. По сути, эти сюжеты были не сильно хуже сериалов на ТНТ, но я их никому не показывала и не покажу. Потом я вообразила себе близкую подругу и писала ей длинные письма о своих чувствах, и отвечала за неё сама себе. При этом у меня объективно были подруги, но я и представить не могла, как я буду делиться с ними чем-то личным. Личное=неприличное, так было заведено в нашем доме. И у меня не было выбора не подчиниться этим правилам. Единственная лазейка, которую я отыскала — у меня был ключ от так называемого бара — попросту ящичка в советской стенке, куда отец составлял ал.к.оголь, врученный ему на его работе в полиции. Бутылок было много и он их не учитывал, так что я иногда подворовывала немного и пила вечерами. Становилось немного легче и можно было заснуть, не боясь приступов удушья. Выпивая, я каждый раз как бы уедала мать, которая всю свою жизнь посвятила борьбе с отцовским алкоголизмом и вставала на сторону отца. Мы как бы ненадолго и незаметно объединялись с ним, и ей становилось сложнее победить нас вместе. Это будоражило и на время приподнимало мой статус из терпилы практически в бунтарку и заговорщицу. Кстати, именно эти мини-дозы ал.ко.голя сформировали раз и навсегда мой вкус. Я сначала подолгу разглядывала этикетки, а потом медленно, маленькими глоточками смаковала содержимое каждой бутылки, мне был интересен даже не столько эффект, сколько вкус напитка. Сладкие вермуты и ликёры вызывали желание их выплюнуть, а вот когда я впервые попробовала хороший коньяк, то влюбилась в этот напиток сразу и бесповоротно. И во взрослом возрасте это предпочтение так и осталось со мной как привет из юности.
В какой-то момент в разговорах матери появилась «дочь её подруги» - все знают это мемное выражение. Хотя никаких подруг у неё не было, они с этой женщиной просто вместе работали. И началось: а вот Маша, а вот у Маши...
Я с изумлением слушала эти нелицеприятные сравнения и думала: божечки, а ведь я уж решила, что хуже уже не бывает. А вот, бывает, оказывается. Но сильно на мой уровень стресса это всё же не повлияло — датчики были и так выкручены до предела. Через несколько месяцев разговоры о идеальной девочке прекратились так же внезапно, как и начались. А через несколько лет я узнала, что Маша забеременела от одноклассника и с трудом закончила школу. Вот бы узнать это раньше матери и рассказать ей, расхохотавшись в лицо. Но об этом я могла только фантазировать. На настоящий бунт я была не готова: запуганная, слабая, неуверенная в себе. А ведь мне уже было почти 18!