Первые дни после пережитого во сне ужаса первобытного Игашка был сам не свой. Всё озирался, вздрагивал. В школьный вестибюль едва заставлял себя войти, а уж на то место возле колонны с зеркалом и вовсе смотреть не мог...
Но всё когда-то проходит, стирается, улегается в глубинах подсознания, успокаивается. Там и Игашка успокоился, пришёл в себя и стал жить дальше по-прежнему - ходить в школу, прижиматься к девчонкам во время субботних танцевальных вечеров школьных "по-взрослому", и совсем другие, волшебные сны его теперь одолевали, сны-сказки медовые, обещавшие когда-то стать прекрасной былью...
Меж тем пролетел очередной год и снова наступил смурной, тревожный октябрь. В очередной воскресный день, набродившись по городку вдоволь, Игашка с компанией своих друзей-приятелей зашли в школьный двор, обошли здание слева и углубились в сад. Запах прелых листьев, мокрой земли, осеннего тлена Игашку совсем растревожил отчего-то. Неуютно стало очень, тоскливо. Захотелось убежать отсюда без оглядки. Туда, где всегда и тепло, и светло, и спокойно. Но потряс наш герой своей буйной головушкой да и постарался оттуда все мысли, предчувствия нехорошие, вытрясти вон... Вроде получилось, всё как-то умиротворилось. Сели пацаны на камни-валуны под деревцами, закурили вкусных сигарет ароматизированных-соусированных да, выдыхая клубы дыма, стали травить свои мальчишечьи, весёлые байки.
И всё так хорошо было, так мирно и безопасно, пока вдруг с воем не подлетела к флигелю, видневшемуся сквозь дерева грустные, облетевшие, военный зелёный "УАЗ" с красным крестом в белом круге, из санчасти. А в флигеле том проживал директор школы вместе со своей женой, тоже учительницей. Выскочил он на крылечко, запустил внутрь двоих солдатиков с носилками и военврача. Через некоторое время солдатики вынесли носилки с лежащей на них женой директора, торопливо погрузили её в нутро "скорой" и с тем же воем рванула "буханка" в санчасть. И страшно было не передать оттого почему-то, что накрыта учительница была красным ватным одеялом в ослепительно-белом пододеяльнике. Но ещё страшнее было слышать ужасные стоны её и вскрики, хоть она и в беспамятстве была.
На следующий день слух моментально пролетел по всему гарнизону и посёлку - умерла учительница. Не довезли её в областную больницу. Стало быть, прощание с ней в школе пройдёт, где её все знали. И день уж назначен...
Вот он и настал. Игашка отказался наотрез в школу идти . Нет. Не пойду и всё. Хоть режьте - не пойду. Никто ничего не понимал, на смех его подняли приятели. Всякими обидными словами обозвав. Лишь только Вовка Белов, внимательно заглянув в глаза, приобняв за плечо, тихонько сказал: "Ничего, пойдём. Мы ж с тобой. Я ж с тобой, рядом. Пойдём, ничего...".
Пошли, куда теперь денешься. Ноги у Игашки заплетались, подгибались, Вовка его чуть не затаскивал в двери. А уж когда зашли - силы Игашку покинули окончательно, повис он на Вовке тряпицей безвольной. Будто очутился в том октябре, прошлогоднем. В том самом сне...
Зеркало на колонне было завешено чёрным крепом, на том же месте стоял гроб, только голубой и без свечей, да крышка снята. Стояла за колонной. Вовка Игашку уже волоком на себе тащил. Надо было пройти мимо гроба, совсем рядом, сделать круг по вестибюлю и выйти вон, на воздух... Игашка в прострации, еле шаркая ногами, лихорадочно думал: "А я не стану смотреть. Не буду. Пройду мимо - и наружу, домой. Не хочу"... Вовка все его мысли уловил как-то. Шепчет ему: "Ничего. Надо попрощаться и посмотреть. Обязательно. Чтоб не бояться потом, что-то себе надумывая.
Не помнил себя Игашка - как тот круг по вестибюлю сделал, как в гроб смотрел, на бледно-восковое лицо, нездешнее уже...
За школой снова курили одну за одной. Говорить особо не хотелось. Все пацаны как-то домой засобирались, разошлись. Тогда Игашка дружку своему дорогому и рассказал всё. Тот самый годовалой давности сон. В красках и подробностях. Вовка долго молчал, изумлённо покачивая головой. Потом посмотрел Игашке в лицо - с лихорадочно блестящими, потемневшими глазами, ввалившимися щеками цвета инея и произнёс тихонько, ласково: "А знаешь что? Давай-ка идём ко мне. У меня сегодня переночуешь. Маманя в ночную. Да и мне повеселее будет. Идём...".
И всю дорогу до своего коттеджа Вовка участливо, с пониманием всё поглядывал на лицо молчаливого друга. Видно, вспоминал и свою давнишнюю ночь в Кирове. С хлопающими во мраке дверями, падающими гремящими крюками да перестуком копытцев жутким. И голос бабушкин: "Надя? Надя, ты спишь?"...