Радим появился на следующий день уже после полудня, когда солнце ушло за высокие макушки елей и живописно пронизывало лес золотыми лучами, просачиваясь сквозь изумрудную зелень.
К избе он приволок подбитую дичь и сразу же ей занялся: подвесил заячьи тушки в давно обустроенном месте, спустил с них кровь, затем принялся свежевать.
Беляна, выглянув на крыльцо, ахнула и зажала рот рукой: то, как Радим разделывал добычу, всегда вызывало в ней прилив дурноты. А он свое дело знал хорошо: привычными движениями ловко орудовал ножом, не заботясь о том, что на него глядит Беляна.
Радим был страшен в те мгновения: сжав зубы, перемазавшись в животной крови, он стягивал с тушек шкурки со звериным остервенением. Спиной почуяв на себе девичий взгляд, он обернулся и хрипло бросил Беляне:
- Зайчатину нынче к вечере состряпаешь! Мяса я добыл довольно!
- И правда довольно! Нам на несколько дней хватит! Назавтра не ходи на охоту – отдохни, мой любый!
Беляна говорила с ним ласково, но слова ее будто не долетали до ушей Радима, разбиваясь о невидимую преграду. Он внимал ей лишь тогда, когда сам того желал. Нынче же его заботило лишь освежевывание дичи. Радим уже позабыл о стоящей на крыльце девке…
В тот день вечеря и правда удалась на славу. Подавляя в себе мутную дурноту, Беляна разделала заячью тушку на части и состряпала похлебку, щедро приправив ее разнообразными съедобными травами. Часть мяса она запекла вместе с кашей и остатками кое-каких сушеных овощей.
- Да, закрома-то пусты! – задумчиво проговорил Радим, заглянув после вечери в туески на полавошнике. – Никак, и крупы совсем малость?
- Так, - вздохнула Беляна.
- Хм-м… - протянул Радим и улегся на свою лежанку, упершись взглядом в потолок.
- О чем мыслишь? – несмело вопросила девка, покончив со своей похлебкой.
- Мыслю, где пропитание для тебя и дитя сыскать!
- Да где ж… ты вон сколько дичи подбил – проживем покамест! Это я так, к слову молвила, про муку-то… проживем как-нибудь… нет ведь из лесу тебе ходу…
Беляна опустила глаза, дабы Радим не уловил в ее взгляде тоски. Но он ответил:
- Долго эдак не протянешь… диву даюсь, как зиму и весну ты здесь пережила!
- Так… мясо-то мы и прежде, бывало, не ели, коли дни постные шли… покуда я в избе зимовала, закрома еще не опустели. Кашу запекала с овощами сушеными, похлебку грибную стряпала…
- Ну, а нынче тебе поститься незачем! – перебил Радим. – Гляди, скоро округлишься, подобно домашней утке, ходить и вовсе тяжко станет! Надобно, чтобы припасов довольно в избе было. Дите крепнет во чреве твоем с каждым днем. Не токмо мясо ему надобно, но и прочая снедь…
Сердце Беляны невольно дрогнуло, когда в словах Радима ей почудилась забота. Но он не дал девке потешить себя надеждой.
- Коли не дите бы твое, - добавил он, - не стал бы я так кручиниться. Я бы и лесными дарами обошелся. Однако ж надобность требует тебя в сытости содержать… потому без муки да крупы обойтись не выйдет…
- Что ты надумал? – сглотнув ком в горле, вопросила Беляна.
Ей было невыносимо больно слышать, что рассуждал Радим об этом ребенке не как о долгожданной радости, а как о докучливом обстоятельстве. Похоже, ежели бы не дите, он позволял бы себе еще большее пренебрежение к ней.
- Покамест мыслю, - ответил Радим.
- Нам бы зыбку соорудить надобно, - опустив голову, промолвила Беляна.
- Лето впереди – поспеем…
- Я покамест шитьем займусь. Из старой одежи для сына что-нибудь да выйдет...
- Вот и займись… - равнодушно отозвался Радим.
Он замолчал; в избе воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием огня в печи. Девка не выдержала:
- Ведомо ли тебе, мой любый, что не простое дитя я под сердцем ношу?
Радим глянул на нее непонимающе.
- Обещала я сына нашего Духу Лесному, когда он в лета должные войдет…
- Вот как… - проговорил Радим, но в голосе его Беляна не уловила и тени беспокойства.
- Ты вовсе не припоминаешь ничего?
- Вестимо, тому есть причина, ежели ты пошла на эту жертву. Прав я?
- Прав, мой любый. Я…
Беляна решила не поминать про то, что случилось тогда в селении. Ни про пожар, и про битву Радима с Мечиславом и дружинными она не сказала, а молвила лишь:
- Жизнь твоя в опасности была, оттого и пришлось мне пойти на эту жертву… ради тебя я дите Лесному Духу обещала… судьба нашего сына ждет особая: великим чародеем надлежит ему стать…
- Вот как! – снова повторил Радим и безучастно уставился на Беляну.
Она кинулась к нему со слезами, обхватила за шею:
- Любый мой! Свет мой! Пошто ж ты так со мной неласков? Али вовсе я тебе не мила? Я сыном пожертвовала ради нашей любви! А ты…
Радим высвободился из ее объятий и поднялся с лежанки. Глаза его стали похожи на волчьи ягоды – темные, опасные. Когда он заговорил, голос его был на удивление тих и оттого страшен.
- Я тебя не просил об этой жертве! – каждое его слово, будто ножом, пронзало девке сердце. – Отчего коришь меня за это? Быть может, гибель мне стала бы слаще того, что есть сейчас! Тошно мне это все, тошно! Сам не ведаю, что меня мучит, а на душе так погано, так темно, что свет белый не мил кажется! Какая у нас с тобой любовь? Когда это было? Прежде? Быть может, когда-то… но сердце мое не отзывается теплом, когда гляжу на тебя: оно молчит. Думается мне, молчало оно и прежде. Я не ведаю и не хочу ведать того, что было. Все прошло. Ничего у меня не осталось, окромя тяготы душевной и глухой тоски. Ничего меня не радует, ничего я не желаю… живу затем, что ты женой моей зовешься и дите наше под сердцем носишь… а мне надлежит являть о вас заботу, покуда сын не возмужает… добро, пущай будет так. Сумею я вас прокормить – в том не сомневайся. Но большего от меня не требуй: пустое.
С этими словами Радим вышел из избы в душистую весеннюю ночь.
- Стой, куда ты?! – испугалась Беляна.
- Рядом буду. По лесу поброжу.
Когда за ним затворилась дверь, девка с рыданиями кинулась на лавку.
Так и потекли их однообразные дни. Вокруг буйствовала весна: лесные поляны покрылись пестрыми коврами цветов, птицы заливались с рассвета и до позднего вечера, а на душе Беляны не было радости. Она обладала тем, о чем грезила очень давно – постоянным присутствием Радима в своей жизни, но счастья, такого желанного, истинного, светлого, у нее не было и не могло быть…
Ее названый муж вел себя с ней холодно, невзирая на вынужденную заботу. Охотился он исправно, и, по большей части, являлся с доброй добычей, но разве этого жаждала девичья душа?
Ежели Беляна и жалела о том, что жизнь ее повернулась таким образом, она никогда Радиму об этом не сказывала. А ему, казалось, не было никакого дела до ее сердечных страданий. Он существовал с ней рядом, но будто бы жил своей, отдельной жизнью, и все думы носил при себе…
Порой Радим покидал теплую избу на рассвете, когда Беляна еще крепко спала, и исчезал неведомо куда. В такие дни он не охотился, не был занят на промыслах, и девка могла лишь догадываться, где блуждает ее любый. К вечере Радим возвращался измученный, озлобленный и мрачный, и Беляна не решалась донимать его беседами. Она уразумела, что непрошеные ласки порождают в Радиме раздражение, оттого старалась не гневить его, молча собирая на стол к вечере.
Когда пришло лето, наполнив лес пряными ароматами трав и влажного мха, Беляна немного оживилась. Вскоре должна была поспеть земляника, грибы, и девка предвкушала созревание лесных даров.
Однажды утром она по обыкновению ушла гулять в лес. Радим сгинул из дома еще на рассвете, и девка смекнула, что нынче – один из тех дней, которые он проводит в неведомых скитаниях. Однако к вечере ее любый также не появился. Беляна забеспокоилась, когда солнце затерялось меж стволов деревьев и в лесу воцарился влажный сумрак. Девка решила дождаться Радима на крылечке – вышла и присела на ступенях, прислушиваясь к звукам засыпающей природы.
То и дело вздрагивала она от неясных шорохов, и всякий раз ей казалось, что вот-вот явится он, но шло время, а ничего не происходило…
Когда окончательно стемнело, Беляна ушла в избу, но снедь со стола убирать не стала. Она прилегла и незаметно для себя задремала. Проснулась девка уже рано утром, когда в окошки избы заглянуло солнце. Она бросила быстрый взгляд на стол: снедь на нем была не тронута, и посуда стояла так же, как и накануне.
- Значится, так и не пришел ты, мой любый… - в отчаянии пробормотала Беляна и кинулась из избы.
Но ни возле крыльца, ни на поляне Радима не было. Глотая слезы, девка воротилась в избу, и, присев к столу, разрыдалась, уронив голову на руки.
- Токмо бы явился ты, токмо жив бы остался! – причитала она сквозь слезы. – Где ж ты, мой свет?! А ежели случилось что… где сыскать-то тебя…
Проплакавшись, Беляна утерла слезы и умылась. Она переплела косы, прибрала со стола и твердо порешила покамест не отчаиваться, а ждать своего любого. Даже гулять по лесу в то утра девка не пошла: осталась на крылечке Радима караулить.
Наконец, когда солнце перевалило на вторую половину дня, Беляна хватилась, что вышла вода, и отправилась на ручей. Воротившись, она бросила взгляд на крыльцо избы и едва не выронила ведерки: на ступенях сидел Радим.
С криком радости она бросилась к нему, упала возле него на колени, плача от счастья:
- Воротился! Воротился, любый мой! А я уж все глаза-то выплакала! Я уж мыслила, случилась беда какая… ох… наконец-то!
Беляна отняла заплаканное лицо от его груди, и вдруг осознала, что рубаха Радима насквозь пропитана кровью.
- Что с тобой?! – в ужасе воскликнула девка. – Ты ранен?! Зверь, никак, дикий напал?!
Только тогда она приметила, что на земле, возле крыльца, лежат два больших мешка, туго чем-то набитых.
- Припасы впрок, - Радим кивнул на мешки. – Не ранен я. Живой. Да и не моя кровь это…
- А чья же?! – ужаснулась Беляна. – Зверя какого али…
Она не договорила, убоявшись своей догадки.
- Вот тебе мука, - ответил Радим. – Долго тащил я их… издалече… то еще не все: назад воротиться надобно, припрятал я в лесу прочие мешки.
- Но… откуда ты взял это? Из лесу же тебе ходу нет!
Беляна вытерла со лба холодный пот, проступивший от ужаса. Сама не ведая, она растерла кровь по своему лицу – чужую кровь, в которой был вымазан Радим с головы до пят. Мешки так же были в темных пятнах, и девка невольно вздрогнула. Немой вопрос застыл в ее глазах, когда она взглянула на Радима. Но тот не стал ничего ей объяснять, молвил лишь:
- Из лесу я и не выходил. Сыскал вот… на том краю леса… видать, с базара кто ехал, да так и не добрался до своего селения… то ли зверь какой людей подрал, то ли сами сгинули… брошена телега-то была… вот тебе и припасы… надолго хватит… дай-ка умыться мне и воды испить – обратно ворочусь, приволоку остальное…
Не чуя ног под собою, Беляна прошла в избу, принесла кувшин, помогла Радиму отмыть лицо и руки от крови. Вопросов она больше не задавала, но глядеть на мешки, лежащие возле крыльца, ей было страшно. Она не желала мыслить о том, где достал Радим эти припасы. Горькую правду слышать ей было бы очень тяжко…
Девка метнулась в избу и принесла своему любому чистую рубаху. Молча переодевшись, он пошел прочь, а Беляна осталась стоять на месте, с ужасом сжимая в руках окровавленную одежу.
Рубаху она выстирала на ручье, но к мешкам приближаться не стала. Порешила девка дождаться Радима, покуда тот воротится и сам уволочет тяжелую ношу в избу. В горле ее разрастался большой ком: Беляна с горечью сознавала, что ей придется питаться мукой и крупой из мешков, добытых для нее темным образом… бросив на них быстрый взгляд, девка подавила в себе приступ дурноты. Мешки были сильно испачканы, и, казалось, что их содержимое также насквозь пропиталось чужой кровью…
- Добрый хлеб выйдет из этой муки, добрый! – вслух убеждала она себя, поглаживая едва округлившийся живот. – Лепешек, наконец, испечем! Ничего, мой родненький, ничего, сынок… хоть и пропитана кровью мука, а лакомую снедь я состряпаю… пирог с земляникой испеку… земляника душистая, сладкая… не приметишь ты вкуса крови в пироге… не приметишь… одни ягоды спелые почуешь… сладкие, алые…
И, не сдержавшись, Беляна залилась горючими слезами. Не одна лишь кровавая добыча Радима ее тревожила. Терзали девку думы о том, что ждет их впереди. Что, ежели Радим никогда не сможет выйти из этого леса? Не доведет ли его эта неведомая хворь до безумия, до полнейшего отчаяния? Когда его перестанут донимать дурные сны, когда они смогут оба засыпать со спокойным сердцем, с легкой душой, с верой в счастливое завтра?
Тягостное предчувствие камнем повисло на сердце у Беляны. Она по-прежнему отчаянно, исступленно и слепо любила Радима, и осознание его равнодушия болью отзывалось в ее душе. Беляна опасалась, что рано или поздно он оставит ее, и тогда жизнь потеряет всяческий смысл…
А Радим тем временем уходил все дальше в лес от их поляны, окруженной елями. Невзирая на то, что мир вокруг был залит солнцем, в душе у него царила беспросветная темнота. Он шел, не слыша звонкого пения птиц, не чуя ароматов леса, не замечая усталости. Он просто шел за мешками, что припрятал в небольшом ельнике, где и закопал тех двух мужиков. Случилось все быстро: видать, они ехали с базара по лесной дороге. Времени на сомнения не было. Он возился недолго: сделал то, что требовалось, да вот только крови пролилось видимо-невидимо.
Радим поморщился. Загадили они своей кровью все мешки! Поклажу с телеги он сложил под деревьями, а лошадь отпустил. Ничего, авось, воротится в селение как-нибудь – не его это забота. Дурно то было, что, покуда он закапывал мертвые тела, наступила ночь. В темноте с тяжелой ношей куда двинешься? Пришлось заночевать на месте, а рано поутру двинуться в путь. Мыслил он, обрадуется девка, а эта, глупая, затряслась вся от страха. Да что ему до нее! Он свое дело сделал. Муки покамест надолго хватит, крупы, поди, тоже. Были в телеге и туески с солью, да еще кое-что – всего довольно. Пущай теперь не причитает! Будет ей и мука хлеба испечь, и крупа. Меду сам он в лесу раздобудет, мяса вяленого заготовит. Не помрет, поди, девка зимой с голоду! С дитем пущай нянчится, а его не трогает… его забота – охотиться…
Ноги сами несли Радима в нужном направлении, а темно-карие глаза были пусты. Пусты, как бездонное ночное небо, что необъятной скатертью раскидывалось каждую ночь над этим лесом…
Лес стал Радиму пристанищем, проклятием и темницей одновременно. Но никто не ведал, что настоящая несвобода теснилась у Радима в груди… Она грызла его, донимала, не давая спокойно спать и жить. Едва Радим закрывал глаза, перед ним тут же возникали страшные образы из повторяющихся снов. Короткие минуты забвения не дарили ему ни капли отдыха.
Беляна, глядя на метания своего любого, наивно полагала, что виной всему – странный недуг, мешающий ему покинуть пределы леса. Она жалела Радима в его телесных страданиях, но не могла предугадать, что истинные терзания ожидают его в грядущем. О силе душевных мук, что были ему предначертаны, не ведал никто, даже он сам.
Назад или Читать далее (Глава 146. Рассвет)
#сказаниеоволколаке #оборотень #волколак #мистика #мистическаяповесть