Гуляла по лесам да полям промозглая осень восьмого года пребывания Игашки в школе. Погодки стояли дивные - визжащий ветер в наступившем мраке октябрьского вечера, лупящий по стёклам окна ледяной дождь, мечущиеся по стенам ветви голых уже деревьев, будто воздетые вверх чёрные руки, молящие о чём-то...
Игашка сидел в кресле под торшером с жёлтым абажуром, наслаждаясь его тёплым светом и читая "Упырь" Толстого. Но тут пришёл со своих гулянок старший брат - весёлый да мокрый, рыкнул :"Игашонок, туши свет, я спать хочу." "А я читать" - сварливо пробормотал Игашка. "Вот иди в туалет, садись на толчок и там читай. Вали...".
Захлопнув книжку, младший разложил своё кресло-кровать и залёг спать тоже. Заснул быстро и вошёл в удивительный сон - на цыпочках... Снилась школа. Ночью. Чернота заливала всё, кроме руки Игашки, в которой горел огарочек свечи. Второй ладошкой он закрывал от дикого ветра трепещущее пламя. Едва живое. Вот тугая дверь открылась, Игашка внутрь вошёл , сзади дверь гулко хлопнула, стонущее эхо прокатилось по невидимому во мраке вестибюлю и умерло в дальних углах. В школьном вестибюле, перед главной лестницей, была квадратная колонна, на которой висело огромное зеркало. Сейчас, в черноте колышущейся, его не было видно. И тишина стояла мертвящая, ужасающая, ни один звук не проникал снаружи. Игашка сделал шаг, другой и обмер, остолбенел, врос в пол, будто корни пустил. Прямо перед зеркалом, в котором ничего не отражалось, кроме запредельно жуткой черноты, словно провал в неведомое, стоял чёрный гроб, накрытый крышкой. Чёрное же бархатное покрывало с кистями свисало с него как-то неправильно, боком, наискось. Почему-то показалось, будто что-то хочет, чтоб Игашка его поправил, но об этом не могло быть и речи. По сторонам от гроба стояли две громадные, почти в рост с Игашкой, свечи, толстенные, мертвенно-бледные и мерцали невозможным, чёрным пламенем. В этот момент ни здесь, ни где бы то ни было ещё, не существовало никакого цвета, кроме чёрного. Даже сами свечи казались чернее ночи.
Игашка закрыл глаза. Он понимал, что если вот сейчас, в сие самое страшное мгновение, он не сможет оторвать ноги от пола, не попробует убежать отсюда, то сгинет, пропадёт навсегда, исчезнет, испытав перед этим такую кошмарную жуть, которую и словами не выразишь...
Очень-очень медленно, как это бывает зачастую во сне, будто залитый чёрной патокой, Игашка, с закрытыми глазами, едва-едва продираясь сквозь липкий, загустевший воздух, повернулся спиной к представшему перед ним ужасом за гранью возможного и очень медленно, едва справляясь с оцепенением, поднял руку, нащупал дверную ручку входной двери и попытался её открыть, как в этот момент огарочек свечи, теплящийся в другой руке, погас с тихим, обречённым звуком - пууфффф... Будто его что-то задуло. Сзади, за спиной, погасли и свечи у зеркала, раздался тишайший шорох ткани и скрип дерева по дереву, и этого Игашка уж вынести никак не мог, а потому просто исчез, растворился, канул в никуда. Последнее, что он ощутил - это космический холод дверной ручки, который сжёг его без остатка...
Мокрый, задыхающийся, ошарашенный Игашка очнулся, сжимая рукой холодный подлокотник кресла-кровати. Он даже кричать не мог - горло заиндевело. Дополз по стенке до выключателя, щёлкнул им и долго так стоял, прижавшись спиной к обоям, весь покрытый ледяной испариной...
Пока брат, завозившись спросонья, не пробормотал, сладко причмокивая: "Если ты сейчас не погасишь свет, я тебе башку оторву."...
Куда деваться... Игашка завернулся в одеяло, погасил свет и не избежал пророченной ему братом участи - пошёл таки в туалет, зажёг свет там, уселся на унитаз и, привалившись головой и плечом к стенке, просидел там, трясясь и ненадолго задрёмывая до той поры, пока светать не начало. Перебрался в свою постель, полежал в полусне, вспоминая пережитый ужас и не представляя даже, какое страшное продолжение всё это получит в будущем...
Продолжение следует...