«Аppensus, mensuratus, ineptus declaravit». (Человек) «взвешен, измерен и признан негодным». (Дан. 5:26—28)
Убийство монаха по неосторожности ещё в отрочестве легло тяжёлым проклятием на всей судьбинушке Ивана Флягина (Александр Михайлов). Так с клеймом погибели Иван прожил многие годы с особым страдальческим усердием, угодным для Господа, у Которого мать Ивана выпросила сына с обещанием его монастырского покаяния.
Русская душа стремится к Свету из глубокого подземелья, поэтому Спасение Христово ей выстрадано в неустанной мучительной надежде со слёзными молитвами.
Человек не замечает причин своих бед или по глупости, или из трусливой всё оправдывающей жалости к себе. Несмышлёный Иван познавал мир и законы людей через боль, не прощающей ошибок, указывая всегда на самого человека как на источник всей его жизненной неустроенности.
Но жалости у батрака Ивана к себе не было после того, как его вынул из петли лихой разбойник и будущий его сотоварищ. Было только упрямое правдолюбие и принятие любой жизни дважды рождённого. Страсть была его наградой за бесстрашие. Он любил красоту в родной природе, в лошадях и в женщинах, сердечно удивляясь как она, эта красота, возрождала его очарованную душу, полную скорби и недоверия.
Калмыки имели особые понятия о цене человека, самого опасного зверя на земле. На весах степной «доброй жестокости» Иван был «взвешен и найден очень лёгким», лишённым права голоса. Кто не знает Закона, не имеет и Выбора. Десятилетний плен стал для него наукой нечеловеческого терпения и познания великого безразличия Вселенной.
После побега судьба занесла малопочтеннейшего Ивана в княжескую конюшню с лошадьми, благородством крови достойных богов, где очарованного странника ждало разочарование – распродажа удивительных лошадей в уплату долга проигравшегося князя. Когда больно – не страшно. Когда обидно – страшно. И понесло Ваньшу нелёгкая по ухабам алкогольных напастей.
Психологический триллер «Иван Флягин – Грушенька», - не для слабонервных. Человеческая глупость пропорциональна неосуществимости его желаний. Рептильный мозг не справляется с вожделением неокрепшего духа. Утонул наш Ваня в колдовских глазах Грушеньки (Лидия Вележева, похожая на сегодняшнюю Паулину Андрееву).
Тщеславие состоятельного класса русских (князя, выкупившего Грушу из табора, заложив имение, по-лесковски играет Андрей Ростоцкий) всегда измерялось женщинами, конями и цыганами. В цыганской песне – невозможная мечта, померещившийся рай, свободная птица счастья. Лебединые руки цыганки Груши заковали сердце недюжинного молодца в неснимаемые цепи любви. Теперь ему было суждено жить и на земле, и на небе в безумном огненном танце отчаянного наваждения. Способный постичь тайну природной красоты видит совершенные вечные формы и созвучия в каждом изгибе и жесте женского тела, выражающего собой Поток Жизни.
Вележева в фильме играет инопланетянку Аграфену Васильевну. Она не понимает, чего от неё все хотят. Она просто прилетела на эту планету. Ненадолго. А долго ли можно смотреть на солнце в зените? Ослеп и князь. Сгорел как мотылёк. Он стал обычным для инопланетянки. Ангел улетел, словно птица, а на Земле осталась демонесса, карающая за грехи малодушия, мстящая заклятием нелюбви. Родового проклятия цыганки врагу не пожелаешь. Но чёрный Обеа был «подарком» для князя, который «взял ношу не по себе». А духовный названный брат Груши Иван не мог не погубить для неё свою душу, без проклятий, по её и своей воле. Горе от любви...
Фантастическая особенность этой истории в том, что Лесков создал параллельный мир развития сюжета, в котором Иван не убил цыганку по её несчастной любви и по страшной клятве, которую она с него взяла, чтобы улететь с Небесным Табором дорогой заката всего сущего. Грушенька жива в параллельной вселенной Лескова. Это литературный факт.
Финал интересен до ужаса. В миру - офицер и Георгиевский кавалер, а в забвении -покаявшийся душегуб-монах в своей постылой безличной жизни легко уходит от адских соблазнов в весёлой дружбе с бесенятами, как в «Сказке о попе и работнике его Балде», простив им «оброк». И его сильно не трогают, потому что ад Ивану уже не страшен. Только балуются – сводят его с ума и даруют пророчества: «Там ли погибель, где её боимся? Там ли спасение, где его чаем? Тьму неверия над бездной братоубийства ясно вижу…».
Он слышал её имя — он ждал повторенья;
Он бросил в огонь всё, чего было не жаль.
Он смотрел на следы её, жаждал воды её,
Шел далеко в свете звёзды её;
В пальцах его снег превращался в сталь.
И он встал у реки, чтобы напиться молчанья;
Смыть с себя всё, и снова остаться живым.
Чтобы голос найти её, в сумрак войти её,
Странником стать в долгом пути её;
В пальцах его вода превращалась в дым.
И когда его день кончился молча и странно,
И кони его впервые остались легки,
То пламя свечей её, кольца ключей её,
Нежный, как ночь, мрамор плечей её,
Молча легли в камень его руки.
БГ