Две остальные чарки взяли другие. Где же были хозяева блиндажа, расположившиеся встречать на нашей земле свой тевтонский новый год? Они были недалеко, они лежали у разбитых пушек, уткнувшись головой в снег.
Статья опубликована в газете КРАСНАЯ ЗВЕЗДА 1 января 1944 г., суббота:
Магдебургский стакан
Это было так недавно и так давно: двадцать шесть лет тому назад. Шла первая мировая война. Был канун Нового года.
Офицеры гусарского полка, стоявшего на отдыхе, свободные от дежурств, решили повеселее встретить Новый год. В Риге был снят отдельный зал в отеле «Рим». Были приглашены дамы. Длинные столы сверкали праздничный хрусталем.
Великолепие небольшого зала, тепло, свет огромной люстры, мягкие ковры, полуобнажённые плечи дам, сияющие глаза; смех и улыбки, тонкий звон савельевских шпор, запах цветов — всё это вместе взятое сулило неплохое начало для нового года. Офицеры были не старые, опытные в своем деле, бывшие на войне с самого начала. Они умели ценить выпадавшие изредка возможности повеселиться и пофрантить.
Сейчас они предвкушали всю сладость новогоднего пира, и разговоры становились всё оживлённей, взгляды, бросаемые на богато убранный стол, всё нетерпеливей. И когда, казалось бы, можно уже было начать шумно рассаживаться и приступать к ужину, вошел командир полка.
И, взглянув на его такую знакомую медвеже-подобную фигуру, на его хитро блеснувшие глаза, на его серьезно сжатые губы, офицеры вдруг по инстинкту старых военных поняли, что стол, так заманчиво блестевший всеми соблазнами, и женское общество, и зал, благоухавший ароматами, и тепло, струившееся от печки, — всё это исчезнет, как в тумане, исчезнет немедленно.
— Господа офицеры, — сказал командир полка, и больше он мог ничего не говорить. По тону голоса, который он идеально мог превращать из товарищески-непринужденного в металлический тембр приказа, было ясно, что сейчас надо делать.
Надо, бросив грустный взгляд на этот зал, начать немедленно прощаться с дамами, которые привыкли за время войны и не к таким печальным неожиданностям.
Здесь, в зале, при посторонних никто не задал ни одного вопроса, никто ни о чем не спросил, все галантно подошли к ручке и, отзвенев шпорами, начали облачаться в соседней комнате во всю «сбрую», как шутя называли ремни походного снаряжения. Предстояла атака...
Кавалеристы сидели прямо на снегу, держа в поводу коней, у черных деревьев по сторонам шоссе. Впереди творилось нечто невообразимое.
Грохот тяжелых орудий перекрывал все остальные голоса ночи. Пехота уже где-то кралась между воронок и развороченных проволочных заграждений.
Кавалерия должна была войти в прорыв, когда он расширится достаточно. У всех кавалеристов были неизбежные фляжки, и сегодня ни одна не была пустой. В каждой булькала до поры до времени живительная влага.
Ракеты взлетали, снаряды рвались на шоссе и ударяли в болото, пропадая в мутной жиже или подымая столбы холодной грязи.
Офицеры сели на коней, не переодеваясь, как были, на несостоявшемся балу. «По коням» — и полк двинулся опять вперед и опять был вынужден остановиться. Огонь немцев усилился, Перекресток дорог был непроезжим.
Впереди пространство, освещаемое вспышками разрывов, переполненное, криками команд и криками «ура», разрывами гранат, трескотней пулеметов и свистом пуль, звало для решительного удара, но кавалерия застряла, и по таким развалинам атаковывать во мраке в конном строю невидимого врага, защищавшегося с упорством отчаяния, было фантастическим делом. Кавалерийскую атаку пока отменили. Мы спешились и пошли, спотыкаясь и ругаясь, чтобы найти где-нибудь обход этого проклятого перекрестка. Вдруг мы набрели на брошенный немецкий блиндаж. Он был освещен фонарем, стоявшим на столе. Это был офицерский блиндаж. Стол был накрыт и уставлен консервными банками, печеньем, бутылками с вином. Стояли четыре прибора.
Против одной тарелки стояла серебряная стопка. Ее взял своей большой крепкой рукой взводный Лопуха и сказал: «И ты бери!».
Я взял стакан, небольшой, толстого, синего стекла стакан. По синему фону был нарисован золотой замок, стоявший на реке, в синих деревьях, и на синем небе над замком золотыми готическими прозрачными буквами было написало: «Магдебург».
Две остальные чарки взяли другие. Где же были хозяева блиндажа, расположившиеся встречать на нашей земле свой тевтонский новый год? Они были недалеко, они лежали у разбитых пушек, уткнувшись головой в снег.
Мы вернулись на шоссе. Снаряды уже рвались совсем рядом. Лошади храпели, поводя головами, а кавалеристы держали их в поводу, снова сидя в снегу и ожидая новых приказаний.
U тогда, как по цепи, прошел хриплый шёпот: «Командир поздравляет с Новым годом!».
Все фляжки сразу оказались в руках, и у кого был стаканчик или стопка, или кружка, тот сразу наполнил их до верха. Все вскочили на ноги и подняли к ночному небу, гремевшему неистово и безостановочно, свои солдатские бокалы.
Я налил спирту в синий стакан с золотой надписью "Магдебург" и чокнулся с соседями. И мы выпили в этот час сражения за победу, за родину, за жизнь и счастье! Мы повторили тосты. В темноте шарахались лошади, кричали раненые— над головой выли снаряды. Раздалась команда: «По коням!». Я опустил синий маленький трофейный стакан в карман шипели. Мы понеслись в атаку...
С тех нор стакан остался у меня. Он странствовал со мной. Он был удобен и прост. Падал—не разбивался. Он нес свою службу, как любая походная вещь.
Я никогда не думал, что он будет когда-либо иметь особый тонкий смысл. Я возил его в переметной сумке, таскал в кармане, носил в походное мешке.
Потом пришли другие времена. Стакан куда-то завалился и не попадался мне на глаза много лет. Обнаружился он вновь при некоторых необычных обстоятельствах.
За окном был мрачный блокадный ленинградский вечер — тридцать первое декабря 1941 года. И всё-таки мы встречали Новый год.
Нас было три человека в холодной комнате. На троих у нас было 200 граммов хлеба, три блюдечка рисовой каши и банка крабов. Была водка и бутылка вина, похожего на красные чернила, разбавленные уксусом. И мы знали, что в эту жестокую неповторимую блокадную ночь все в Ленинграде, каждый по-своему встречает Новый год.
У нас было мало еды, но была великая вера в нашу победу и сильная воля, которая давала нам уверенность смотреть в холод и мрак полярной ночи, окутавшей Ленинград.
Я открыл старое бюро, заменявшее буфет, там было много посуды, много бокалов и рюмок, ненужных больших блюд и чаши. И в самом углу, как бы притаившись, стоял синий маленький стакан с золотой надписью «Магдебург».
Я никогда раньше не замечал его в этом темпом углу. Но сегодня он попался мне как будто нарочно. И вдруг ярость охватила меня. Я схватил его, сжал и хотел стукнуть им о пол, так стукнуть, чтобы синими брызгами разлетелись эти ненавистные буквы, эта золотая крепость на синей реке. Вся моя кровь вскипела. Стакан мне напомнил многое. Опять эти проклятые немцы ворвались в нашу жизнь, обложили мой родной город, думают покорить его, разграбить, уничтожить. Они взяли себе в помощники холод, мрак, голод... Будь прокляты они и всё, что сделано их руками. Но я не разбил стакан. Я засунул его обратно в темный угол. А через несколько времени, в день, когда танковой бригаде, совершившей прорыв блокады Ленинграда, вручалось гвардейское знамя, я подарил этот синий стакан командиру бригады — полковнику-танкисту и рассказал ему историю стакана.
Я сказал: «Я дарю вам этот стакан с надписью «Магдебург» с одним условием. Вы будете пить из него до тех пор, пока не придете со своими доблестными танкистами в этот немецкий город. И там, в Магдебурге, вы выпьете последний раз из этого синего стакана и разобьете его вдребезги, чтобы вместе с ним исчезло и самое воспоминание о печальных и мрачных временах».
И вот сегодня, провожая год, который сверкает за нами славой бессмертных побед, я вижу, как в своем блиндаже среди боевых товарищей пьет за нашу окончательную победу храбрый полковник из синего с золотом стаканчика, где просвечивает готическая надпись: «Магдебург».
Я знаю, что на походном столике полковника стоит бронзовый тигр, геральдический зверь с оскаленной пастью — игрушка, снятая с немецкого танка «тигр», — и зло смотрит на синий стакан давних времен. И немецкий зверь читает надпись «Магдебург», где, может быть, сделан и он, пришедший рвать нашу землю бронзовыми когтями.
Тот далекий немец из-под Риги не смог выпить свой последний тост за покорение России. Снегом набило ему рот, а хозяева этого «тигра» тоже лежат в болотах на подступах к Ленинграду и никогда больше не будут мечтать о немецкой победе.
И я представляю себе ясно, как полковник последний раз подымает синий с золотом стакан в Магдебурге и пьёт из него и разбивает его на куски, так же, как Красная Армия разбила вдребезги немецкую черную силу. И разбив это синее чужое стекло, берет полковник широкий, простой, большой русский стакан и подымает его за мир на родной земле и за окончательный разгром врага, за нашу победившую правду!
Несмотря, на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "Красная звезда" за 1944 год. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.