Темнота промышленного района всегда была моим союзником. Я шагал по узкому переулку, зажатому между кирпичными громадами заброшенных цехов, затягиваясь Camel до хрипоты. Дым смешивался с туманом, обволакивая легкие едким утешением. Без семьи, без обязательств — только я, бетон и вечная тишина, прерываемая гулом где-то вдалеке. Но в тот вечер тишину разорвал шелест сверху.
Я поднял голову — и тьма обрушилась на меня. Что-то холодное и стремительное впилось в спину чуть ниже шеи. Боль пронзила тело, как ток, а горло сдавила волна тошноты. Последнее, что я помню — запах ржавых труб и собственной крови.
---
Сознание вернулось вместе с ослепляющим светом. Белые стены, мерцающие лампы, противный запах антисептика. Жажда. Не вода, нет — что-то глубже, нутряное, будто внутренности высохли в печи. Я рванулся вверх, ладонь скользнула по спине, сдирая пластырь. Под ним — дыра. Не рана, а *отверстие*, гладкое, как вход в нору. Сердце забилось в панике. Я сбежал, не дожидаясь вопросов, в больничном халате, босиком, пока адреналин не выключил меня на пороге своей же квартиры.
---
Его голос прозвучал, будто из сна.
— Просыпайся, Артем.
Мужчина сидел в кресле, закутанный в тень. Лицо — резкие черты, глаза как щели в камне. Леонид. Он напал. Следил. Говорил о «нас», о бессмертии, о жажде, которую не утолить ничем, кроме спинного мозга.
— Выпьешь — станешь смертен. Убьют, задавят, застрелят. Но жажда исчезнет.
Он говорил до рассвета, а я смотрел на свои руки, представляя, как они стареют, дрожат, превращаются в прах. Леонид ушел с первыми лучами, оставив меня с выбором: вечность в аду или жизнь, которая может оборваться на хлопке двери.
---
Год. Я резал кожу, ломал кости, поджигал раны. Нож тупел о плоть, которая срасталась за минуты. Но жажда... Она росла. Каждую ночь я бродил по моргам, кладбищам, смотрел на спящих в окнах, сжимая кулаки до крови. Убить? Нет. Не смогу.
---
Банк биоматериалов. Хранилище спинного мозга. Схемы здания, десятки экскурсий под видом журналиста. Охранники с фонарями, камеры, сейфы за стальными дверьми. Я пролез через вентиляцию, как крыса, сердце колотилось так, что казалось — услышат. Пять колб, холодных, синеватых. Украденная жизнь в стекле.
---
Дома, дрожа, я разморозил одну. Жидкость блестела, как ртуть. Выпил.
Жажда отступила волной, унося с собой годы кошмара. Я засмеялся, упав на колени, и мир поплыл в эйфории.
— Остальное достанется моей семье, — голос Леонида за спиной был спокоен.
Выстрел.
Темнота. Но на губах — улыбка. Я наконец свободен.