Хороши традиции на гиперборейский новый год встречать змия Куввта, отмечать несуществующую Велесову ночь или жить по славянскому тотемному годослову Числобога.
Звучит дико, но множество наших соотечественников занимаются этим или чем-то подобным, полагая, что следуют неким традициям, завещанными предками.
И ничего, что никто не сможет найти исторические источники, свидетельствующие о таком замечательном славянском изобретении, как «тотемный годослов», если не считать такими источниками статьи в рунете, которые были сперва маргинальными, а теперь перепечатываются и распространяются с завидной силой.Годы Жалящего Шершня, Прядущего мизгиря или Огнегривого коня можно, конечно, найти в определённом роде поэтичней, чем годы китайского лунного календаря, в которых сменяют друг друга свиньи, мыши и петухи, но не более того.Очевидно, что и гиперборейский новый год, выдуманный для того, чтобы заманивать туристов в город Ковдор Мурманской области, как и Велесова ночь – тоже не очень убедительные попытки импортозамещения и примера аутентичности.
Но тяга к таким изобретениям, по-видимому, только растёт и пробивает себе дорогу в публичной сфере, так что даже советнику Генпрокурора РФ, пусть и свернувшей свою политическую карьеру, не стыдно рекламировать нечто подобное.Так, рядящиеся в одежды патриотизма фантазии стремятся проложить дорогу к будущему. И у них это хорошо получается, потому что у современного городского жителя, как ни странно, велик запрос на миф и сказку. Вернуться в очарованное пространство деревенской жизни, занявшись избингом, не получится – традиции эти угасают, почти утрачены.
Жизнь в годовом сельскохозяйственном круге, где дни наполнены качественно различным содержанием, уже невозможна.
А свято место, как говорится, пусто не бывает: вот его и пытаются наполнить Куввтами и переизобретёнными Велесами.Миф – это не то, что необходимо для объяснения мира, как говорилось в школьных учебниках, а то, что обеспечивает причастность к бытию и к общности чтобы проживать полную и насыщенную жизнь, которая без мифа есть череда дней, направленная к смерти.
Единственное, что можно в ней придумать – это получать максимум наслаждения.Для религиозного человека – это не столь проблемное поле. Он находится в ограде пульсирующего бытием культа, и, как правило, не ищет замен. А экзотики и приключений можно набраться в ходе монастыринга и других модных практик, которым, впрочем, уже многие сотни лет.Вот и получается, что светскость – это открытое поле для экспериментов над людьми. Если нет мифа внутри религии, то его ищут в идеологии. И образованием и просвещением, как бы кому ни хотелось, это не решить. Разуверился в Ленине и коммунизме – поверил в рынок или инопланетян. Это аксиома.А так как у нас идеологии официально нет, получается, можно наполнять головы любой требухой, кто во что горазд. А если её недостаточно, то стоит придумать.
Государственная политика, направленная на защиту и культивирование традиционных ценностей, здесь тоже почти беспомощна, потому что ценность – это понятие вторичное и производное от традиции. Ценность – это то, что осознаётся в момент утраты, уже нечто отчуждённое. Ценности и происходят от традиций.
Так что у нас есть три пути:
1. Фэнтезийный релятивизм, где славянский Мизгирь летает на змее Куввте на Луну, чтобы освободить человечество от ярма аннунаков;
2. Попытка возрождения массовой идеологии;
3. Новое просвещённое Средневековье.
Кстати, сочетание первых двух вариантов такого общества – это Украина.
Стоит оно того?