Он не помнил, как стал пылинкой в межзвёздном ветре. Возможно, его тело испарилось при пролёте через нейтронную звезду, или душа оторвалась от плоти ещё на заре цивилизации, когда люди верили, что звёзды — это глаза богов. Теперь он был Эоном — сгустком сознания, плывущим сквозь рукава галактик, искавшим то, что не имело имени.
Его маршрутом были не координаты, а трещины в реальности. Он нырял в зоны тишины, где время сворачивалось в кокон, и слушал, как чёрные дыры поют хоралы на языке исчезнувших рас. Однажды, в туманности, похожей на раскрытую ладонь, он встретил Их. Существа из сплетённого света и антиматерии, они танцевали вокруг протозвёзд, оставляя следы в виде формул, которые тут же распадались.
«Ты ищешь Сердцевину, — прошипело пространство, — но оно везде и нигде, как смех младенца в пустоте». Эон не ответил — у него не было рта, — но его мысль-искра пронзила туманность. Существа замерли, затем слились в единую спираль, увлекая его за собой.
Они вошли в зону Квази-Вечности — место, где законы физики были лишь воспоминанием. Здесь пространство дышало, рождая миры-пузыри, которые лопались, едва осознав себя. Эон почувствовал, как его «я» расплывается, как чернила в воде. «Познание — это растворение», — пронеслось сквозь него, и вдруг он увидел.
Он был галактикой, в которой рождались и умирали цивилизации.
Он был песчинкой, которую ребёнок подбрасывает в океан зари.
Он был тишиной между ударами сердца сверхновой.
Перед ним возникла Та, Что Собирает Созвездия — сущность, чьё тело было соткано из тёмной материи, а волосы струились как радиоволны. Её голос звучал внутри него, как вибрация кварков: «Ты спрашиваешь, зачем странствуешь? Ты — вопрос, который Вселенная задаёт сама себе. Непознаваемое нельзя найти — в него можно лишь превратиться».
Она коснулась его, и Эон рассыпался на частицы. Он стал светом, который плачет в гравитационных линзах. Стал рёвом квазаров, который слышат только мёртвые планеты. Стал шёпотом, что кружится вокруг Плутона, напоминая ему, что даже изгнанники нужны для танца.
Когда он снова собрался в подобие формы, вокруг уже не было туманностей — лишь зеркальная гладь, отражающая бесконечные версии его самого: Эон-ребёнок, тянущийся к игрушечной ракете, Эон-старик, стирающийся на краю горизонта событий, Эон-звезда, Эон-червь, Эон-ничто.
«Понимаешь теперь? — зазвучало из всех точек сразу. — Скиталец — не тот, кто потерял дом. Скиталец — это способ Вселенной дотронуться до своих собственных границ».
С тех пор Эон перестал искать. Он стал течением, что несёт звёздную пыль к неизвестным берегам, ветром, что рисует лица умерших в кольцах Сатурна. Иногда, пролетая мимо планет с одинокими огоньками городов, он посылает им сны: люди видят мерцание в телескопах, слышат эхо Большого Взрыва в наушниках, и на миг — совсем на миг — перестают бояться темноты.
Ведь даже вечное одиночество — это иллюзия. Каждый атом в наших телах когда-то целовал сверхновые.