Посмотрел 2 фильма. Долгожданного "Носферату" Роберта Эггерса. К нему вернусь позже, предварительно пересмотрев. И нашумевшую кинокартину "Анора", вокруг которой покружатся мои мысли здесь и сейчас.
Напомню. "Анора" снискала внимание прессы и массу упоминаний в медиа поле при трёх обстоятельствах. Во-первых, кинокартине досталась "Золотая пальмовая ветвь" на каннском кинофестивале. Во-вторых, её имя прозвучало в серии номинаций на Оскар. В-третьих, резонанс вызвала номинация на Оскар русского актёра. Шумиха достигла моих ушей как раз в момент, когда "Анора" вышла в цифре и следом утекла на торренты. Потому я легко скачал её и уделил время просмотру, откликнувшись на назревшее во мне любопытство.
Не берусь судить о заслугах, относящихся к поводам для выдвижения на прославленную награду. Мне неизвестны конкуренты. Кроме того, я понимаю своё положение любителя. Ни пресловутые политические контексты, ни основополагающая для кинопремии традиция мастистых кинокритиков не синтезируются в моём уме надлежащим образом, чтобы мне удалось обзавестись ощущением уверенности для вынесении вердиктов. Я остаюсь на ниве скромного зрительского опыта, по мере сил и в зависимости от увлечённости подмечая что-то сверх картинки и динамики повествования. Для "Аноры" мне хватило фокуса на рассмотрение персонажей и истории. Иногда улыбаясь, иногда пребывая в замешательстве, я всё же молчаливо интерпретировал и связывал детали. В общем, среди стандартных человечных реакций развлекающегося нашлось место для маркировки специфических черт увиденного произведения в отрыве от потока впечатлений.
Сперва фильм оставил меня в смешанных чувствах. То, что может вызвать удивление, доставляя удовольствие, здесь сбивало с толку, не всегда выглядя соразмерным предшествующей канве событий при отстранённом взгляде. Доля предсказуемости в последовательности действий соседствовала с неожиданным, хотя и понятным. Речь не о лекалах образцового детектива, где даже интриги строятся на правилах формулирования и подачи. Нам бывает трудно усвоить настроения персонажей, чему воспрепятствует герметичность темпераментов, противящаяся скоротечной постановке себя на место другого. А привитые рынком ожидания поощряют восприятие довольно одномерных или постоянных героев, чьи характеры зиждутся на вполне конкретных установках и принципах. Из них мы выводим представление о потенциальном поведении в коридоре ситуаций. Бывает иная картина, когда герой не эксплицирован вовне с первой подачи в кадре. И тем не менее по факту его поступков мы способны уловить мотив, зревший в крохотном интервале иррационального, обнажающего глубинную натуру. Так не раз выходило с "Анорой": дорога, по которой я шёл в качестве зрителя, казалась прямой, однако по ходу движения периодически случались мало прогнозируемые эпизоды, вполне органично выражавшие грани персонажей, просто на изнанке здравого смысла - в их импульсивных жестах. Таким образом, вполне приземлённый антураж неоднократно мерк за авансценой, где разворачивалась игра актёров, постепенно набиравшая обороты.
Начало истории показалось долгим музыкальным видео, сплетающим прерывистые сцены. Признаюсь, меня смутили и акценты, происходящие из амплуа главной героини. Не самое привычное зрелище на фоне эпических блокбастеров, статных драм или лихих детективов, которыми богат кинематограф. Но произведения искусства - не об удобстве и комфорте, ведь их творческая сила способна вытягивать нас в чуждые измерения смыслов, верно? По итогу сумбур улёгся, а я склонился в сторону симпатий к фильму, приняв те смыслы, что столкнули режиссёр со сценаристом.
Пожалуй, краеугольное достоинство "Аноры" - складная история, которую можно композиционно преподнести как сумму двух разнородных частей. Контраст между ними обеспечивается почти всеми элементами киноязыка и фабулы: операторская работа, декорации, темп повествования, хронологическая протяжённость, игра актёров, etc. Общим местом остаются только персонажи и генетическая преемственность драматургии. Различие, на мой взгляд, обеспечивает кинокартине выигрышную позицию, позволяя на не самый привычный манер развить сюжет и вверить пространство действующим лицам для их эволюции в границах произведения. "Аноре" удаётся идти наперекор ожиданиям.
Условно выделенная мной первая часть истории, с лёгкой руки названная прерывистой, задаёт экспозицию с двумя ключевыми героями: девушкой Анорой, танцовщицей в клубе, и юношей Ваней, сыном русского олигарха и гостем США. Нам сразу предлагают достаточно информации для осязаемых образов киногероев. Она, ведущая ночной образ жизни, обслуживающая праздники ради удовлетворяющего жизненные запросы благополучия. И он, пребывающим в неуёмном, сравнительно искреннем празднестве, обеспеченном имеющимся благополучием.
В быстро сменяющихся сценах проскальзывает тенденция наметить контуры трёх планов жизни, которые сходятся воедино под звездой сказочного случая. Жизнь Аноры, явно полная тягот и контрастов между обыденностью с квартиркой близ железнодорожных путей, что грохочут, сотрясая окна, и атмосферой на работе; подле неё - жизнь Ивана, похожая на череду интенсивных удовольствий, рождающихся из любого каприза в душе; наконец, их совпадение, переносящее Анору из довлеющей рутины, откуда будто нет дороги, в быт Вани, нашедшего более сложный источник радости. Её поиск празднества, чтобы быть, становится частью праздника как способа существования.
Собственно, это пересечение закладывает основание для переломного момента, трещиной проходящего чрез плоть сомкнувшихся биографий, и одновременно слегка запутывает зрителя, заигрывая с верой в лучшее. Растущий градус удачного стечения обстоятельств намечает в системе координат киномира точки, чьё появление неосознанно экстраполируется, прочерчивая линию благосклонной судьбы всё дальше, ввысь. За преодолеваемыми облаками эйфории, прорывающейся с экрана, уже не видно уймы деталей, сообщающих истинную природу вещей.
Интуитивно при раздумьях об "Аноре" хочется провести аналогию с "Красоткой". Предвкушение того, как мы будем следить за спасением девушки с тяжелой судьбой в объятиях юноши, познающего себя и новое чувство, в котором он обретёт константу, велико. Только в конфигурации "Аноры" нет Ричарда Гира. В ней Ваня, при первом появлении представляющий своего лучшего друга, чей облик нам не показывают и который теряется в калейдоскопе лиц. Похожим образом любая конкретика, позволяющая собрать портрет Вани, исчезает за обобщениями: просто одни из многих людей, одно из многих развлечений для наполнения досуга. Сама Анора неоднократно показывается рядом с ним отступающей в тень его внимания, переключающегося на видеоигры или клипы. Пусть в новой обстановке, питающей надежды на счастье и хорошее будущее, но в положении функционального звена или вещи ей приходится теряться в колористике интерьера. Пока ей это едва заметно, она видит мир собственными глазами, переживая насыщенное новое состояние, в котором по мере сил актуализирует себя.
Аноре или Энни тоже интуитивно видится канва "Красотки". Тёмные коридоры клуба, тусклые цвета окраины, где находится её дом, сменяются пышущими жизнью соцветиями радости и упоения существованием в особняке юноши. Сбывается сюжет о счастливом билете в лучшую жизнь. Ничто не смущает и не обескураживает её. Каждый звонок на телефон, приглашающий на встречу, даёт стимул крепнуть вере в наступивший переворотный момент. Даже сцены их интимной близости, где Ваня откровенно действует как ребёнок, пытающийся плеонексично насытиться удовольствием, не развеивают чары.
В самом начале я упомянул фильм Эггерса; для контраста с алканием наслаждений будет кстати вспомнить "Носферату", где плотская жажда направляет и сводит двоих персонажей - Орлока с Элен, - преподнося их близость с флёром разрушительного декаданса. Их финальный союз являет кульминацию многократно пересказанной истории о древнем зле и хрупкой, ускользающей красоте молодой девы. В упоении друг другом, противоречащем здравому смыслу и миропорядку людей, звучат обертоны возвышенного действия, появившегося из величавой натуры неотвратимого проклятия. При этом проклятие затрагивает и неуязвимого вампира. Цепкая хватка его тени, скользящей поверх Висборга, ослабевает, он всецело концентрируется на объекте своего желания, в этой слепой интенциональности теряя себя, чему у него нет сил противиться. Обоюдное желание пожинает огоньки двух длящихся историй, оставляя лишь испепеляющее пламя рассветного солнца за окном и два угасших тела, чья жажда унялась, иссякнув в абсолютном Ничто небытия.
В "Аноре" сцены единения держатся формы калейдоскопа кратких и интенсивных наслаждений, являя чисто физиологический акт, стимулирующий выброс эндорфинов в мозгу юноши с СДВГ, переходящего из одного омута в следующий. Как-то раз Анора реагирует на повторяющееся однообразие примитивного потребления, пытаясь распалить поползновения мысли в голове Ивана, но не вызывает ничего кроме недоумения. Можно предположить, что впервые давшие о себе знать проявления субъектности и требовательности с её стороны приведут к конфронтации и прозрению. Но их отношения стремительно берут новую высоту - брачный союз.
Постепенно фильм приближает нас к рубежу, для которого всё показанное ранее – мимолётная вереница широко разбросанных в хронологии событий, чьё предназначение – быть воспоминаниями, а грядущее – один насыщенный день, подробно рассказанный кинозрителю.
Ваня проживает свою лучшую жизнь, куда случайно занесло судьбу другого человека. Сила счастья, эксцентрично переливающаяся за края кубка молодости, способна пленять и очаровывать, размыкая путы повседневности близлежащих людей. Именование досуга Вани «лучшей жизнь» - не пустая фигура речи. Она вероятнее всего так и расценивается им, даже вне потока эксцентричных поступков и впечатлений. Он волен поступать как захочет, реагируя на любой раздавшийся внутри каприз. Его спонтанные инициативы, подкреплённые финансовыми возможностями, проходят пунктирной линией сквозь горизонт времени, органично производя события в капиталистической реальности. Визуально они весьма резко размежёваны: нас перебрасывают из клуба в комнаты дома, оттуда - в самолёт, Лас Вегас и номер отеля. Параллельно единожды мы можем увидеть тень его финансовой опоры. Не в летящих купюрах и материальном богатстве, а в паре деловитых привратников, мелькающих в эпизоде с празднованием Нового года. Пока Ваня предоставлен самому себе, они держатся на расстоянии.
Покорённая в Лас Вегасе вершина отношений с Анорой, сулящая счастливую развязку, в один момент превращается в пологий склон, возвращающий два радующихся по-разному сердца на равнины действительности. Символична перемена в цвете, сопутствующая падению эйфории: насыщенные кадры бледнеют, увязая в блеклой гамме дома. Первая часть фильма сменяется второй, история надламывается всё в тех же декорациях особняка, резко приобретая черты понятной драмы. На передний план выходят диалоги, не завуалировано демонстрирующие переживания. Нам уже не столько показывают, заигрывая с нашим зрительным нервом, сколько побуждают слушать и приглядываться. Ранее абстрактная хватка родителей, представленная в наблюдателях-армянах Торосе и Гарнике, резко сокращает расстояние, подходя вплотную и становясь более чем материальной. Аккомпанемент её приближения - крики матери Ивана, доносящиеся из телефонной трубки Тороса.
Постепенно нам дают понять, что фигура отца-олигарха - не более чем вместительный муляж, собирающий тривиальные для патриархального общества ассоциации. Богатый отец, глава семьи, влиятельный господарь и распорядитель судеб, у которого в услужении находятся суетливые помощники. Все эти смыслы подспудно приводятся в движение в качестве ореола, витающего над сыном с момента рассказа Аноре об источнике богатства, когда он предлагает ввести в гугл имя и фамилию родителя. Увиденное производит эффект на неё, вместе с ней - на нас, подстроено движущихся след в след за центральным персонажем. Впрочем, нас не вворачивают в глазницы её тела, подключая ко всему спектру душевных волнений. Внушённое чувство сопереживания - эхо стандартного сопереживания главному герою. Наличествующая дистанция между зрителем и туманными краями интуиций Аноры допускает сомнения.
Оттого весьма заметно, как диспозиция отношений внутри четы Захаровых симметрична тому, что намечалось между Иваном и Анорой. Активная роль отведена матери, отец - не более чем силуэт, сопровождающий её начинания, вероятно, когда-то взявшие верх над его жаждой жизни. Мы регулярно видим разрыв между полагаемым на словах идеальным и действительностью при обозначении добравшегося до Ивана императива. Слова Тороса и Гарника о работе на службе у отца Ивана, о реакции на случившееся бракосочетание, фраза самого Вани о бате, распоряжающемся всем роскошным имуществом вокруг, и реальность, где единственный источник воли - мать.
Открывшийся расклад, увенчанный несколькими фразами Ивана о прощании с США и дорогими воспоминания, к которым он, опережая события, как данность причисляет встречу с Анорой, позволяет переоценить сущность его поведения. Беспрестанный праздник в первой части фильма - скорее всего не типичная действительность Ивана. Она, как мне кажется, сродни зарыванию. Высота удовольствия зеркально отражает глубину спуска в себя, скрывающую от всевидящего Ока родителей. Опыт обнадёживающего и застилающего взор переживания. Таковы по природе выходки Ивана во второй части, где он вырывается наружу из символически обернувшегося враждебным дома, чтобы сделать последний глоток своенравного удовольствия. На его шее отсутствовало ярмо родителей. Точнее, ярмо матери, так как в их семье царит явный матриархат с мощным повелительным наклонением, подпирающим речи жены олигарха.
По прошествии дня поисков Ивана, после неудачной попытки удержать счастье путём примирения с бурей в лице матери, Анора принимает исход борьбы, в которой она осталась одинокой. Её смирению вторят окружающие персонажи, составляющие весь доступный в моменте мир. Пожалуй, за исключением Игоря. Некогда суетившиеся Гарник и Торос, молниеносно покинувшие собственную рутину, какой бы важной она ни была, для исполнения воли старших Захаровых, выдыхают и мякнут в самолёте. Оставшихся сил хватает, чтобы попытаться излить душу, заверив господ в преданности. Из решальщиков, пробуждённых зарядом громогласного крика в телефонной трубке, они обращаются в усталых людей, подпавших под влияние импульсивной натуры - Галины Захаровой. Оказавшись в среде со множеством факторов, скрепляющих уклад, "крепостные" приговорены выслуживаться. Едва ли они имеют достаточно прочное "Я", чтобы выстоять перед страшащим напором, что легко наваливается на любого в поле зрения благодаря привилегированному положению в искусственной реальности. Их личность определяется постом, из которого они исходят в вопросах того, как им быть, а не наоборот.
Иван, таким образом, не сильно отличается от остальных. Ему также не хватает голоса и внутреннего стержня для сопротивления. Его пост - сын. На поверку, почти все обитатели мира истеблишмента смотрятся маленькими людьми, столпившимися вокруг доминанты. Исключение составляют Анора и Игорь. Два героя случайно прошедших границы вотчины, где правит Галина Захарова. Пелена с глаз Аноры к тому моменту развеивается, она осознаёт независимость, конституируя её, а не обрамляя в усилие предупредить мысли и настроения эпицентра олигархического семейства. У неё нет никакого поста и ей не отводится какое-либо место в космогонии олигархического бытия, потому остается быть самой собой. И если ещё в начале шторма, сдувающего искры эйфории на радужке её глаз, она вела себя как полностью растерянный человек, сумасбродно и телесно, совершенно неопределённо выплёскивая эмоции, то к завершающему этапу разлуки она обретает голос.
Она человечно реагирует, одновременно принимая неотвратимость, продавливаемую толпой сторонников Галины, и оставляя в действиях тональность бунта. Её протест против абсурда, например, показанный во вполне здравой попытке найти общий язык с Галиной Захаровой, переходит в протест против конкретных людей, не абстракции. Откровенно говоря, мы становимся свидетелями парресии. Её апофеоз во время подписания бракоразводных документов слегка разрежает вязкий от напряжений воздух, давая всем в последний раз показать Себя, приняв в расчёт реальность Аноры, не согласившейся скользить молчаливой тенью, пока у неё не заберут солнце.
В Иване поступок Аноры отзывается только тихим прощальным жестом, стирающим следы произошедшего: он оставляет сотруднице регистрационного центра шубу, в гневе сброшенную Анорой. Торос и Гарник дублируют оттенки позиции, занятой семейством Захаровых: транслируют полное принятие ниспосланного миропорядка. Однако на фоне перебранки, начатой Анорой, впервые достаточно громко прорываются два других голоса. Голос Игоря, сопровождавшего кавалькаду и выдававшего в себе постороннего человека. И смех Николая Захарова, кто ещё недавно плёлся позади жены словно дрессированный зверь, что-то вкрадчиво произнося подошедшему Торосу, даже не заглядывая тому в глаза. Спонтанный хохот, вероятно, вызывает нарушение обжитого, поддерживаемого и эксплуатируемого его женой миропорядка. Ей не просто брошен вызов, он прорывается снаружи, из-за пределов лена, неведомым ходом истории пожалованным ей. Галина впервые не находит смелости громко повелевать, тихо отвечая на выпады в адрес её главного детища - проекта их фамилии. В некотором смысле Анора обращается к Галине от лица сына, произнося то, что он не нашёл сил озвучить, и показывая мгновение, в котором Галина лицезреет себя, привыкшую изъясняться от лица мужа.
Нас подводят к весьма прозаичной мысли. Локальное изменение внутри нас преображает в первую очередь только наше видение всего мира. Суровая правда такова, что заряда магии может не хватить для нашей трансформации в глазах Других. Волшебство касается взгляда, определяющего ракурс, и вполне может не дотянуться до достаточного числа элементов, чтобы сформировать нерушимое полотно смыслов, откуда будет открываться соответствующая чуду перспектива. В результате великое, ещё не распробованное счастье, встреченное Анорой, вызывает резонанс на более глубоком порядке символов и знаков. Выходка Ивана тревожит связи, уходящие в два мира, которые ему не достаёт решимости свести, определяя границы себя. Мир Аноры отрывается, не сумев прирасти. А мир семьи Захаровых, поверхностно имитировавший родную реальность, на поверку оказывается чужим; таким же и остаётся, просто располагая ресурсами, чтобы принудить единокровного обитателя к какому-то положению.
Визуально мир возвращается к началу, чуть отстоящему от точки отсчёта в хронологии кинокартины. Иван покидает США, словно его никогда там не было. Анора приезжает домой, в заключительной сцене отдавая себя. Перемены затрагивают "Я". Анора поступает так словно механически, чувствуя себя целиком как инструмент для контакта с миром, что, на мой взгляд, подтверждает реакция на поцелуй. На фоне нищей окраины, в тесной кабине автомобиля она предлагает самое дорогое, что имеет, - себя. Свои чувства, что надламываются в последний раз при эхе почти развеявшегося прошлого: Игорь отдаёт ей кольцо, подаренное Иваном и сохранённое вопреки требованиям Тороса. Странное напоминание о чём-то, что похоже на сон. Возможно, её жизнь всё же чуть изменится, ценой разочарований и неожиданных обретений.
Ответа на животрепещущий вопрос "номинировал бы я на Оскар русскоязычного актёра?" у меня нет. Опять же я не решаюсь подсветить одного человека просто потому, что хочу, игнорируя природу конкурса с наличием конкуренции. Зато с опорой на опыт кинозрителя готов заявить, что фильм точно сложился удачно. Операторская работа, музыкальное сопровождение, подобранные декорации и костюмы - всё работало во благо и на убедительность рассказа, актуализируя поле ассоциаций вокруг адалт индустрии и жизни детей русских олигархов. Что касается актёров, - они точно постарались, явив мастерство, с опорой на модель повествования продемонстрировав развитие персонажей. Все, включая Ивана, отца, мать и решальщиков Гарника с Торосом, смогли вынести на экран киноплёнки эволюцию образы, в которые трудно нырнуть с головой. Слишком изменчивы, даже противоречивы наиболее активные фигуры разворачивающейся истории. Слезам как форме эмпатии место в самом финале, когда мир Аноры становится в полной мере её. Что понимает и Анора, кажется, впервые увиденная кем-то из окружающих как Анора.