Осень в городке Блэкстоун всегда приходила рано. Листья рыжели уже в сентябре, а к октябрю дороги превращались в сырую кашу, отрезая город от внешнего мира. Именно тогда я вернулась. После смерти бабушки нужно было разобрать её старый дом на окраине, тот, что стоял у края леса, где тропинки терялись в густой чаще. Местные называли это место Фермой Холлоуэй, хотя никакой фермы там не было уже полвека. Только скрипучие доски, пыль и тишина.
Первое, что бросилось в глаза — запах. Не плесень или гниль, а что-то сладковато-приторное, будто в доме годами хранили перезревшие яблоки. Окна, затянутые паутиной, пропускали тусклый свет, и я включила фонарик. Луч выхватил из темноты старую люстру, её хрустальные подвески дребезжали от сквозняка, которого не должно было быть. Все окна были закрыты.
— Не стоило тебе сюда приходить, — сказал утром старик из магазина, когда я покупала батарейки. Его пальцы дрожали, сдавая мелочь. — Твой бабушка… Она не зря заколотила верхние комнаты.
Я не поверила. Бабушка была чудачкой, верила в приметы и шептала молитвы, закрывая двери на ночь. Но сейчас, поднимаясь по лестнице, чьи ступени стонали, как раненые звери, я вспомнила его слова. Наверху было холоднее. Фонарь мигнул.
Вторая дверь слева — та самая, забитая досками. Топор, принесённый из сарая, оказался тупым, и мне пришлось бить плечом. Дверь поддалась с треском. Комната была пуста, если не считать старой кровати с провалившимся матрасом и зеркала в золочёной раме. Оно было закрыто чёрной тканью, приколотой ржавыми булавками. Я дёрнула за край — материя осыпалась, и в лицо ударило ледяным воздухом.
В зеркале я увидела комнату. Ту самую, но… не ту. Стены были покрыты плесенью, пол прогнил, а в углу, у окна, стояла девочка. Лет девяти, в белом платье, с тёмными волосами до пояса. Она не отражалась. Она была *за* зеркалом. И смотрела на меня.
Я отпрянула, споткнулась о край кровати. Когда подняла фонарь, зеркало было пустым. Только моё лицо, бледное, с расширенными зрачками. Но запах… он усилился. Теперь это была вонь гниющих цветов.
Ночью я осталась в доме. Глупо, да, но машина не заводилась, а до города — семь километров. Заперла все двери, затопила камин. Спать легла в гостиной, завернувшись в плед. Проснулась от звука.
*Скрип.*
Как будто кто-то осторожно шагнул на верхнюю ступень лестницы. Я замерла.
*Скрип. Скрип.*
Кто-то спускался. Медленно, будто боялся разбудить. Сердце колотилось так громко, что я боялась, что *оно* услышит. Фонарь лежал в метре, но пошевелиться я не могла.
Шаги остановились у двери. Тишина длилась вечность. Потом дверная ручка дрогнула. Её начали медленно поворачивать.
— Кто там? — мой голос звучал как шёпот.
В ответ — тихий смех. Детский.
Ручка перестала двигаться. Я вскочила, схватила фонарь и упёрлась спиной в стену. Дверь была заперта. Но когда луч света упал на пол, я увидела мокрые следы. Маленькие, босые ноги. Они вели из коридора… к дивану, на котором я спала.
Больше я не спала. Утром, когда солнце едва пробилось сквозь тучи, я осмотрела дом. В подвале нашла коробку с бабушкиными дневниками. На последней странице, дрожащим почерком:
*«Она не ушла. Она ждёт, чтобы её нашли. Но если ты увидишь её в зеркале — беги. Она уже смотрит на тебя из твоих снов»*.
В тот же день я уехала. Но иногда, когда ночью я просыпаюсь от скрипа в старом шкафу, я чувствую этот сладковатый запах. И знаю: где-то за зеркалом стоит девочка в белом. И ждёт, когда я загляну в глаза своему отражению… чтобы шагнуть на эту сторону.