Однажды великий шотландский поэт Роберт Бёрнс оказался свидетелем того, как матрос спас преуспевающего купца, свалившегося в воды бухты Гринок. И, когда толпа возмутилась скупостью торговца, предложившего своему спасителю всего только шиллинг, Бёрнс не удержался и воскликнул: «Пусть его! Он лучше знает себе цену».
Мы в своей жизни до конца так и не можем понять, насколько Бог на стороне тех, кто прост и мал. Ярослав Гашек говорил: «Никто, никогда, нигде не интересовался судьбой невинного человека». И это верно в отношении начальников, но не Бога, у Которого последние однажды станут первыми.
Кто знал нищего Роберта Бёрнса в современной ему Шотландии? А ведь теперь его стихи всемирно известны. Сколько было таких Золушек, подобных своему сказочному прототипу? Все они тихо и скромно проводили свою жизнь, и неведомо для других возрастали в добре. Кто на земле тогда знал об этом? Их родные? Но они считали этих бедных Золушек чёрной костью. Соседи? Им вообще не было до них дела. Кто же знал, кто видел сокровенное их добро? Как всегда, те, кто умел любить, а ещё Господь, тайно вдохновляющий всякое добро на земле.
Если бы этих безвестных поэтов, золушек и вообще добрых людей повстречали богатые и знатные, то не остановили бы на них и взгляда. Но в вечности, они, как богач из притчи о Лазаре, не имеют имён. А нищий Лазарь именован и возведён в друзья Божии. Стоило ли терпеть ради этого в земной жизни? Каждый ответит на этот вопрос по разному, но потому и каждый получает своё утешение: земной временной славы или вечного имени доброго человека.
Величие подлинного поэта – есть вдохновляющий и живящий его Дух Святой. И это величие явно чувствуют все вокруг.
Томас Карлейль пишет об этом, приводя в пример поэта Роберта Бёрнса:
«Благородные герцогини и конюхи с постоялых дворов собираются вокруг шотландского крестьянина Бёрнса. Какое-то странное чувство подсказывает каждому из них, что они не слыхали человека, подобного ему, это вообще – человек.
В глубине сердца все эти люди чувствуют, хотя и смутным образом, так как в настоящее время не существует общепризнанного пути для выражения подобного состояния. Чувствуют, говорю я, помимо даже воли, что этот крестьянин со своими чёрными бровями и сияющими, подобно солнцу, глазами, говорящий удивительнейшие речи, вызывающий смех и слёзы, стои́т по своему достоинству выше других, его нельзя сравнить ни с кем».
Карлейль также пишет: «Байрон и Бёрнс были посланы миссионерами для их поколений, чтоб преподать им высшее учение, повестить им чистую истину».
Или, иначе – дать другим через их высокое творчество прикоснуться к Духу, и тем самым пробуждать их души к Небу…
Это сейчас, спустя несколько столетий нам кажется, что в тех обвинительных стихах, которыми Роберт Бёрнс потчует лордов и духовенство своего времени есть только остроумие и мастерство. На самом деле поэт восставал против существующей системы отношений, которую он ощущал как ложную. И лорды и духовенство могли оказать ему вполне реальный вред, всё равно как если бы он был священником РПЦ и вздумал на своей странице в интернете публично ругать своего епископа… Итак – одна из важнейших добродетелей поэта (и человека вообще) – отвага!
Потому-то Маршак и пишет:
У вдохновенья есть своя отвага,
Свое бесстрашье, даже удальство.
Без этого поэзия — бумага
И мастерство тончайшее мертво.
Сколько душевных сил и времени нужно, чтоб создать новую красоту. Маршак переводил Роберта Бёрнса в течении двадцати лет. Целая жизнь ушла на этот перевод, который теперь пробуждает в читателях добрые и светлые силы души. А сколько лет вообще уходит на то, чтоб созрела в человеке душа, чтобы мысли стали стройными, а чувства чистыми. Но плод этой работы над собой будет целую вечность согревать всех друзей доброго человека.
Томас Карлейль пишет о Роберте Бёрнсе:
«Если он начинал говорить, то всегда только для того, чтобы пролить новый свет на вопрос». И он же, комментируя слова людей о неудачах Бёрнса: «Зачем сожалеть об этом? – говорят некоторые. – Сила плачевным образом не находит себе приложения в своей сфере; исстари это оказывалось так. Несомненно, и тем хуже для сферы, отвечу я».
Если Данте изгнан из Флоренции – тем хуже для этого города, а не для Данте. То, что Бродский и Довлатов не были приняты в Союз Писателей говорит лишь об убожестве этого союза, а когда праведника гонят в церкви земной, – что ж, тем ярче им и через него проступает для всех образ Церкви небесной…
Иоганн Вольфганг Гёте считал, что секрет популярности Бёрнса в Шотландии в том, что народные песни, которые предки передавали устно из поколения в поколение, напевали ему еще с ранних лет, и в этом фольклоре он нашел основу, на которую мог опереться.
В личной жизни Бёрнс был склонен к кратковременным связям с женщинами, не отягощая себя моральными терзаниями по поводу их незаконности. До того, как жениться в 1787-м на своей возлюбленной Джин Армор, он успел обзавестись тремя незаконнорожденными дочерьми от случайных и коротких романов. Джин родила ему ещё пять детей, так что в наследниках он недостатка не знал, равно как и в женщинах, к интимному общении с которыми был весьма склонен. Но если вы заговорите об этой пикантной подробности в Шотландии ‒ все шотландцы посчитают вас своим врагом, настолько там образ поэта канонизирован и в эту каноничность не допускается ничего, что могло бы запятнать его честь ‒ подобно образу Пушкина в России, ведь не изучают же в школах, что у Пушкина была более чем сотня любовниц.
Как великий поэт оказывается мелким человеком, как он не дотягивает до своего дара ‒ становится ясным, если мы поймём, что для творчества человеку Богом даруется особая, творческая благодать. Таких гениев ‒ несколько на столетие. И почти все они ‒ проходимцы или грешники, почти все они как люди ‒ мелки и ни в чём не достойны своего дара. Лишь христианская праведность может сделать человека достойным, но таких праведников среди гениев крайне мало, большинство из них ‒ обычные пакостники и грешники. Таков и Пушкин. Таков и Роберт Бёрнс. Таковы ещё многие и многие из них.
Гениальность, конечно, останется таковой и без христианства, но без личного христианского подвига никакой автор, музыкант, художник не вольёт в своё творение ту светоносность, которая зовётся подлинностью в Небесном Иерусалиме и спасается вместе с автором, как пронизанный благодатью труд человека.
Артём Перлик