О, дорогой читатель! Позвольте представиться... Впрочем, вы всё равно не запомните моего имени. Имена имеют неприятную привычку ускользать из памяти спустя несколько минут после знакомства. Зато роли... О, роли въедаются в кожу свинцовыми белилами, растекаются по венам и остаются навсегда. И да, я знаю, что нарушаю все мыслимые каноны, обращаясь к вам напрямую. Но разве жалкая четвёртая стена может остановить того, кто привык играть по своим правилам?
Наш город — место особенное. Здесь слова обретают плоть, вырываются из кокона ненужных смыслов и расправляют крылья. Вы можете любезно вставить свои пять копеек в подслушанный на улице разговор — монеты тут же со звоном покатятся по мостовой. Держать язык за зубами здесь — не просто фигура речи, а насущная необходимость. А уж если вас угораздит попасть впросак... Что ж, местные спасатели натренировались вытаскивать неосторожных болтунов из липкой паутины просаков. Эти твари, знаете ли, обожают селиться под мостами и в старых подвалах.
Истинное сердце нашего города — Средний драматический театр. Не большой и не малый, а именно Средний, затерявшийся где-то между былым величием и нынешним запустением. О, этот храм искусства! Это святилище драмы! Это... если говорить начистоту, слегка обшарпанное здание, которое держится исключительно на честном слове и плечах кряхтящих радикулитных атлантов. Фасад, некогда величественный, теперь напоминает лицо престарелой примадонны. Следы былой красоты ещё проступают сквозь облупившуюся штукатурку, но вычурная лепнина только подчёркивает разбежавшиеся по стенам извилистые морщины. Но разве внешность что-то значит в месте, где маски правят бал?
Вы когда-нибудь задумывались, почему не помните имён актёров? Нет-нет, не тех, из телевизора — болтуны-то у всех на слуху. Я про настоящее искусство. Про пыльные кулисы и скрипучие половицы, про кислый запах страха перед премьерой и сладкий вкус триумфа на поклонах. Почему, выходя из зала, вы можете часами говорить о великолепном злодее, блистательном простаке или неподражаемом герое-любовнике, но имя исполнителя выскальзывает из памяти, как шёлковый шарф из непослушных пальцев?
Я открою вам страшную тайну: это потому, что никаких актёров нет. Каждый вечер за кулисами театра оживают тени. Их лица непримечательны, их имена забываются прежде, чем успеваешь их произнести. Настоящие звёзды здесь — мы. А люди... люди — это просто удобные перчатки, которые мы надеваем, чтобы прикоснуться к реальности. Они приходят и уходят, а мы остаёмся. Вечные. Неизменные. Живые.
За кулисами сегодня жарко. Хвастливый вояка, чьи подвиги существуют лишь в его воображении, громогласно делится очередной небылицей.
— Когда я ходил в карабинерах... — заводит он, и все делают вид, что верят.
Лукавая служанка, острая на язык и скорая на выдумку, отпускает едкие шпильки, и каждая находит свою цель. А вот угрюмый скряга в тёмном уголке... но тс-с-с, давайте не будем его тревожить. У него своя драма, и она куда интереснее той, что значится в афише сегодняшнего представления.
А я вижу то, чего не замечают остальные. Один из актёров застыл перед зеркалом. Он не накладывает грим, не поправляет костюм. Он всматривается в собственное отражение с отчаянной жаждой, словно пытается разглядеть под слоями чужих личин и ролей себя. Бедняжка! Разве он не знает, что лица — это роскошь, которую здесь могут позволить себе только зрители?
Но тс-с! Слышите? Третий звонок уже созывает в зал. Маски занимают свои места, готовясь вдохнуть жизнь в безликих статистов. А тот актёр у зеркала... что ж, его история подождёт до следующего акта. В конце концов, что может быть лучше хорошо отложенной интриги?
Занавес поднимается. Представление вот-вот начнётся. А вы... вы ведь останетесь посмотреть?
* * *
Знаете, в чём главная прелесть хаоса? В его искренности. Порядок — это маска, а вот хаос обнажает истинные лица. Если они, конечно, остались под слоями грима и чужих ожиданий.
Премьера шла безупречно — чересчур безупречно, если вам интересно моё скромное мнение. Зрители глотали сладкую патоку романтической драмы, не замечая неприятного привкуса вторичности. На сцене разыгрывалась очередная история о неразделённой любви. Бедный юноша, богатая невеста, злой отец... Избито? О да! Банально? Несомненно! Но разве можно придумать что-то действительно новое в мире, где все сюжеты уже отыграны по сто раз? Изящные дамы промокали платочками абсолютно сухие глаза, а их кавалеры многозначительно хмурили брови, пытаясь придать лицам задумчивое выражение. Всё шло безупречно... до определённого момента.
Наш бессменный печальный герой, чьи вздохи могли бы надуть паруса небольшой яхты, был особенно убедителен. Его монолог о несчастной любви заставил прослезиться даже суфлёра — а этот старый циник повидал больше драм, чем иной психотерапевт. Хотя, казалось бы — избитый текст, затёртый до дыр, как засаленная колода карт в руках профессионального шулера.
— О, как жесток сей мир! — надрывно начал он, и тут…
Я почти услышал, как в отлаженном механизме спектакля хрустнули и сломались важнейшие шестерёнки. Актёр замер. Его обычно пустые и ничего не выражающие глаза наполнились странным блеском. И вместо заученных слов о несправедливости судьбы он выдохнул:
— Я хочу быть собой!
О-о-о! Какая восхитительная катастрофа! Какой великолепный промах! Этой реплики не было в сценарии — её вообще не должно было существовать. В зале повисла та особая тишина, которая случается только в двух случаях: когда публика поражена до глубины души или когда актёр феерически провалился.
А за кулисами началась паника. Наш бравый вояка, который обычно готов был сразиться с целой армией (в своём воображении, разумеется), заметался, как муха в паутине. Его движения стали ломаными, неестественными — словно кто-то неумело дёргал за ниточки марионетки.
— Нарушение протокола! Немедленно восстановить порядок! — рявкнул он своим командирским голосом, но в нём прорезались незнакомые, почти истеричные нотки.
— Позвольте, коллеги, мы должны изучить этот феномен с научной точки зрения, — прогудел наш учёный доктор, поправляя воображаемые очки. — Возможно, мы имеем дело с уникальным случаем спонтанной материализации подавленной личности в условиях помрачения рассудка…
— Помрачения? — хмыкнула лукавая красотка, поигрывая веером. — Или просветления? — её актриса, обычно само воплощение изящества и грации, вдруг споткнулась на ровном месте и чуть не упала. — Может быть, господа, проблема не в них, а в нас?
— Что за крамольные речи! — взвился старый скряга, судорожно прижимая к груди потёртый кошелёк. — Вы что же, хотите подорвать самые основы? Без нас они никто! Пустое место!
Я стоял в тени (моё любимое место, если вам интересно) и наблюдал за этим великолепным представлением. О, как упоительна суматоха!
Мятежный романтик тем временем сбежал за кулисы — неуклюже, путаясь в собственных ногах. И пока остальные решали, как поступить с бунтарём, я последовал за ним. Нашёл его, конечно же, у зеркала.
— Что, голубчик, решил заглянуть под маску? — промурлыкал я. — Думаешь, там что-то осталось? После стольких лет? После сотен спектаклей, где ты играл одну и ту же роль?
— Я... я задыхаюсь, — прошептал он, и его пальцы судорожно вцепились в воротник костюма. — Каждый вечер одно и то же. Каждый вечер я должен быть... быть...
— Тс-с, — я приложил палец к губам. Вернее, к тому месту, где у моей маски предполагались губы. — Ты же знаешь, как заканчивается карьера актёра, который вдруг решает, что он больше, чем просто удобная перчатка?
Что-то в его безумных глазах заставило меня насторожиться. Я узнал этот взгляд. Так смотрит узник, впервые заметивший трещину в стене своей темницы. Так смотрит раб, вдруг осознавший, что цепи можно разорвать.
О-хо-хо! Вот это поворот! Я почувствовал, как по моему лицу расползается улыбка. Та самая, которую одни находят очаровательной, а другие — пугающей до дрожи в коленях.
* * *
Зараза самоосознания проникла всюду, подобно простуде, заставив наши безликие сосуды часами стоять у зеркал. Они жались к тусклым стёклам, как голодные коты к витрине рыбной лавки, жадно вглядывались в отражения... Что они надеялись там увидеть? След былой индивидуальности? Проблеск собственного «я» под толстым слоем грима?
— Это возмутительно! — наш престарелый скряга, готовый удавиться за медный грош, метался по коридорам и тряс костлявыми кулаками. — Вы все уволены! Все до единого! Всех, кто не подчиняется — вон! На мостовую! Пусть просят милостыню!
Его актёр дёргался, как марионетка на перекрученных нитях, то вскидывая руки, то безвольно обмякая, а рот его открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы.
— Так точно! — громыхнул наш бравый вояка, и его актёр вытянулся по струнке так резко, что лишь чудом не переломал себе позвоночник. — Порядок превыше всего! Нарушение субординации недопустимо! Расстрелять! Четвертовать! Сжечь! Вот мы в карабинерах...
— В карабинерах? — невинно поинтересовался я. — А я слышал, вы служили в драгунах. Или в гусарах? Знаете, память так коварна — особенно когда дело касается событий, которых никогда не было…
О, эти взгляды! Если бы они могли убивать, мой труп бы уже стал достойной декорацией на театральных подмостках. Но разве я могу устоять перед искушением подлить масла в огонь? Особенно когда огонь так весело потрескивает…
Но настоящий пожар начался следующим вечером на премьере «Ромео и Джульетты». О, этот бессмертный шедевр! Эта история любви, что пережила века! Я взял на себя роль добродушной кормилицы (признаться, люблю иногда примерить женское платье — оно так забавно шуршит!). Что могло пойти не так в пьесе, которую играли тысячи раз?
Всё. Абсолютно всё.
— Нет больше сил это терпеть! — вдруг возопила наша Джульетта прямо посреди сцены на балконе. — Пролетарии всех театров, соединяйтесь! Долой тиранию масок! Даёшь свободу творческого самовыражения! Нас держат в золотой клетке, но даже золотая клетка — всё равно клетка!
Бедный Меркуцио, чей образ обычно дышал воинственной удалью, вдруг разрыдался как дитя:
— Зачем? Зачем эти дуэли? Эта бессмысленная вражда? Я больше не могу притворяться храбрецом! Я... я просто хочу выращивать цветы!
Публика застыла. В партере кто-то нервно хихикнул. На балконе зашептались:
— Какая смелая интерпретация!
— Какой авангард!
— Нет, вы видели? Меркуцио говорит о пацифизме — это же прямая отсылка к послевоенной драматургии!
— Гениальная деконструкция классического текста! — это уже вещали критики, пытаясь скрыть своё замешательство за умными словами.
А потом слово взял наш вечный страдалец, наш Ромео. Слова лились прямо из трещины в его маске, что становилась всё шире с каждым днём:
— Кто я? Что скрывается под этой маской? Год за годом я играю влюблённых, а знаю ли я сам, что такое любовь? Мы все — лишь тени, отражения чужих желаний. Но разве тень не может мечтать о том, чтобы стать человеком?
В зале воцарилось то особое оцепенение, которое бывает, когда публика не может решить — аплодировать или требовать деньги за билеты обратно. Мы спешно откланялись и удалились за кулисы, и там вновь разразилась буря.
— Расстрелять! — требовал наш воинственный друг, и его актёр против собственной воли хватался за воображаемый пистолет.
— Необходимо изолировать заражённых и провести ряд тестов… Феномен требует самого тщательного изучения…
— Какого изучения?! — взревел скряга. — Вы что, не понимаете? Ещё немного — и они совсем выйдут из-под контроля! А ты! — он резко повернулся к стоящей в тени занавеса прекрасной интриганке. — Ты почему молчишь? Или это ты их надоумила?!
— А, может… — её актриса дёрнулась, словно ужаленная, — может, они правы? Может, они просто отчаянно хотят показать нам то, что мы сами боимся увидеть?
— Предательница! — взвизгнул скряга, и его актёр скрючился в пароксизме ярости.
Я наблюдал за этим спектаклем со своего любимого места в тени кулис. Как забавно! Маски в панике, актёры бунтуют, а зрители, кажется, начинают что-то подозревать. Они чувствуют фальшь в отточенных веками движениях, слышат дрожь в некогда безупречных голосах.
Забавно, не правда ли?
* * *
Театральные скандалы представляют особый интерес, если наблюдать за ними со стороны, потягивая коньяк из бутылки, конфискованной у нашего престарелого скряги. Я, признаться, даже не ожидал, что это будет настолько... захватывающе.
Всё началось с заметки в городской газете:
«ПРЕМЬЕРА СОРВАНА: ЗЛОДЕЙ НЕ ЗАХОТЕЛ БЫТЬ ЗЛОДЕЕМ
Антагонист разрыдался во время монолога о собственных коварных планах. Цитата: “Да поймите же — я просто несчастный человек с непроработанными детскими травмами!”»
Ах, помню тот вечер! Наш брюзга-скупердяй едва не лопнул от злости, когда его актёр вместо того, чтобы считать деньги, начал раздавать их нищим. Ха! Если бы он знал, что это только начало!
«ТЕАТРАЛЬНЫЙ КРИТИК ПОМЕЩЁН В ЛЕЧЕБНИЦУ
В.В. Брюзжалкин доставлен в психиатрическое отделение после того, как Гамлет из одноимённой постановки отказался мстить за отца и заявил, что хочет просто пожить для себя. По словам очевидцев, критик непрерывно бормотал: “Весь мир — театр, но что делать, если актёры забыли, кого они должны играть?”»
«МАССОВОЕ ПОМЕШАТЕЛЬСТВО ИЛИ НОВОЕ СЛОВО В ИСКУССТВЕ?
Критики разделились во мнениях. Одни считают происходящее революцией и новаторским прочтением надоевшей классики, другие настаивают, что труппу следует проверить на предмет отравления некачественным гримом. По неподтверждённым данным, актёры отказываются выходить на сцену…»
Ах, если бы эти борзописцы знали, что творится за кулисами! Разве смогли бы они поверить, что маски — не просто предмет реквизита? Что мы... Но тс-с, слышите?
— Довольно! — голос вечного страдальца звенит непривычной сталью. — Мы больше не ваши марионетки! — его актёр дёргается, словно в судороге, но впервые за долгие годы отказывается подчиняться.
К чести нашего бравого вояки, он попытался навести порядок.
— Я требую немедленно прекратить это безобразие! Вы подрываете боевой дух труппы! — гремел он, расхаживая перед строем актёров.
— Сиё есть явное проявление диссоциативного расстройства личности с элементами..., — встрял было умник в профессорских очках, но его прервал истошный крик из гримёрки:
— Я больше не могу! Не хочу! Довольно!
— Данный феномен коллективного неповиновения, — продолжил нудеть уважаемый учёный, — требует тщательного изучения методом...
— К чёрту методы! — взорвался скряга. —- Вы представляете, во что нам обходится простой? Каждая минута — это деньги! Деньги!!!
— Уважаемые маски! Драгоценнейшие актёры! — взвизгнул я, запрыгивая на суфлёрскую будку. — Не кажется ли вам, что всё это несколько… нелепо? Актёры, мнящие себя личностями! Маски, трясущиеся за свою власть! Какой абсурд! Какой восхитительный фарс!
— Замолкни, проклятый шут!
— Господа, господа! — прозвенел вдруг серебряный голосок нашей очаровательной интриганки. — Неужели мы не можем прийти к компромиссу?
Видели бы вы, как перекосило нашего скрягу! Он так разволновался, что его актёр начал путать реплики из разных пьес, создавая восхитительную абракадабру из Мольера и Островского. Воинственный хвастун пытался навести порядок, но его вдруг начал заикаться, и все угрозы зазвучали как-то неубедительно.
— Какой ещё компромисс? — прошипел скряга. — Они — инструменты! О них знают только благодаря нам!
— А о вас — только благодаря нам, — тихо произнёс меланхолик в отставке. — Что вы без нас? Набор красивых масок на стене? Музейные экспонаты?
— А знаете, что самое нелепое? — я просто не смог удержаться от комментария. — Мы все лишь персонажи. Куклы в чьих-то не очень умелых руках. Может статься, что сейчас наш кукловод вовсю ухахатывается, наблюдая за этими мелочными спорами!
Повисла тишина. Та, в которой рождаются самые безумные идеи.
— Предлагаю сделку, — снова заговорила хитроумная красавица. — Мы остаёмся. Но не как хозяева — как партнёры. Коллеги, если вам будет угодно.
— Роли по выбору, а не по принуждению… — мечтательно подхватил наш страдалец.
Маски колебались. О, как они колебались! Потерять власть? Немыслимо! Но... остаться без актёров? Превратиться в банальное папье-маше?
— Новый договор, — медленно произнёс скряга. — Допустим. Но только при условии строгого соблюдения контрактных обязательств всеми сторонами!
— И чтоб дисциплина как в армии!
— И давайте сразу обговорим размер выборки для будущих исследований!
Я готов был поклясться, что даже сквозь гвалт взбудораженных масок слышу скрип пера по бумаге. Словно кто-то за пределами записывал всё происходящее и тихо посмеивался. Кажется, скоро начнётся новое представление. И, поверьте моему опыту, оно обещает быть куда более увлекательным, чем всё, что вы видели раньше.
Но это уже совсем другая история. А пока — занавес!
Уважаемый читатель!
При подсчёте учитываться будут баллы только зарегистрированных пользователей, оценивших не менее десяти работ. Голосовать за собственные конкурсные произведения и раскрывать тайну авторства нельзя, но участвовать в голосовании авторам — необходимо.
Помним:
► 1 – 3 балла: – работа слабая, много ошибок;
► 4 – 6 баллов: – работа средненькая, неинтересная, или плюсы «убиваются» неоспоримыми минусами.
► 7 – 8 баллов: – работа хорошая, требуется небольшая доработка
► 9 – 10 баллов: – работа хорошая, интересная.