«Я пришла сюда не для того, чтобы читать вам проповедь; я пришла сюда, чтобы умереть». Множество авторов цитируют именно эти слова в своих произведениях о несчастной королеве Анне Болейн. Но говорила ли она это на самом деле? Давайте постараемся разобраться.
Ранним утром в пятницу, 19 мая 1536 года, шотландский теолог по имени Александр Эйлис не мог уснуть. Больной и прикованный к постели, он утверждал, что ему приснился страшный кошмар, в котором ему показали голову заключённой в то время королевы Англии Анны Болейн.
После многих дней изоляции, нервно прогуливаясь по саду Ламбетского дворца, он встретил Томаса Кранмера, архиепископа Кентерберийского. Кранмер, союзник Анны в протестантской революции, был в отчаянии и подтвердил, что сон Александра был пророческим. Королеву признали виновной в супружеской измене, инцесте и заговоре против своего мужа, короля Генриха VIII, и приговорили к смертной казни.
Через несколько часов дело было сделано. «Казнь наложницы состоялась в девять часов утра в Тауэре, — написал своему патрону, императору Карлу V, в тот же день очень враждебно настроенный к Анне католический посол императора Юстас Шапюи. — Казнь не была тайной, поскольку при ней присутствовало более двух тысяч человек».
Многие из тех, кто был свидетелем казни королевы, прямо или косвенно оставили подробные отчёты о том, что они видели в тот легендарный день. Но их рассказы радикально различались — в зависимости от личных предубеждений, национальности и предполагаемой аудитории.
В книге «Леди в башне», написанной историком и писательницей Элисон Вейр и посвящённой падению Анны Болейн, автор в мельчайших подробностях излагает различные версии последних мгновений жизни Анны. Хотя некоторые (в том числе Шапюи, которого не пустили внутрь) сообщали, что иностранцам не разрешили присутствовать при этом зрелище, похоже, что по крайней мере четырём людям — французу Ланселоту де Карлю, неизвестному испанцу, подданному Португалии и «империалисту» — удалось (или они утверждали, что им удалось) попасть в Лондонский Тауэр или они знали кого-то, кому это удалось. Многочисленные английские граждане, от работников Тауэра до агентов короны и обычных горожан, также пришли в Тауэр поздним весенним утром, чтобы посмотреть на смерть Анны.
С самого начала мнения расходились по поводу того, где именно произошла казнь, хотя историки теперь сходятся во мнении, что, вероятнее всего, она состоялась на большой лужайке, которая сегодня представляет собой посыпанную гравием парадную площадку между Белой башней и Ватерлоо-Блоком. Уэйр пишет, что Анну подвели к эшафоту, возведённому для её казни, в сером или чёрном «ночном платье» с красной нижней юбкой и белым горностаевым манто. За ней следовали «четыре молодые дамы», чьи имена никто не потрудился записать. В то время когда источник императора утверждал, что она выглядела «слабой и ошеломлённой», когда поднималась на эшафот, большинство соглашались с англичанином Криспином, лордом Милхервом, который сказал, что «когда её привели на место казни, она выглядела жизнерадостной».
Все были единогласны в том, что она попросила минуту, чтобы обратиться к толпе. Анна Болейн, вторая жена Генриха VIII, всегда вызывала у людей сильные чувства. Для сторонников первой жены Генриха, святой, недавно умершей бывшей испанской принцессы Екатерины Арагонской, она была коварной «пучеглазой шл**ой», которая околдовала Генриха VIII и увела его от настоящей жены и истинной религии — католицизма. Для своих сторонников она была умной, образованной и изящной женщиной с большим потенциалом и амбициями. Какими бы ни были её таланты, её жизнь была подчинена мужским прихотям и мужскому мнению. В этот день только мужчины записали свои версии её последних слов.
Анна начала говорить. Одним из её самых враждебно настроенных критиков был анонимный автор «Испанской хроники», повествования о Генрихе VIII, которое, возможно, было написано слугой испанского посла или испанским купцом. В «Хронике» автор в общих чертах намекает на то, что пробрался ночью в Тауэр, чтобы посмотреть на казнь, или что у него был близкий друг, который это сделал. По его словам, Анна, которой дали последний шанс признать свою вину, «не призналась, но проявила дьявольский характер и вела себя так, будто не собиралась умирать».
Автор «Хроник» утверждал, что Анна произнесла речь, в которой были слова: «Всё, в чём меня обвиняют, — ложь, и главная причина, по которой я должна умереть, — это Джейн Сеймур, которая стала причиной бед, обрушившихся на ее госпожу». При упоминании Джейн Сеймур, новой любовницы короля и его будущей жены, «Хроники» сообщают, что мужчины на эшафоте заставили Анну замолчать. Она огляделась, словно ожидая отсрочки, и продолжала упорно отрицать свою вину.
Во всех свидетельствах очевидцев казни, кроме одного, Анна непреклонно отказывается признавать, что она виновна в супружеской измене или государственной измене. Только в свидетельстве империалиста, «подняв глаза к небу», Анна «умоляет Бога и короля простить её».
В то время как испанцы, что неудивительно, были настроены против Анны, французы, естественно, были на её стороне. Анна провела годы своей юности во Франции, в свите сестры Генриха Марии, которая вышла замуж за французского короля. Она свободно говорила по-французски, одевалась по-французски, и её часто обвиняли в том, что в культурном плане она больше француженка, чем англичанка.
Ланселот де Кар, секретарь французского посла, был настолько тронут тем, что увидел во время суда над Анной и её казни, что написал стихотворение «Письмо, содержащее уголовные обвинения, выдвинутые против королевы Англии Анны Болейн», датированное 2 июня 1536 года. В стихотворении он рассказывает, как Анна «шла к месту казни с невозмутимым видом. Её лицо и цвет кожи никогда не были такими красивыми. Она изящно обратилась к людям с эшафота голосом, слегка охрипшим от слабости, но набирающим силу по мере того, как она говорила». Когда она умоляла присутствующих проявить сострадание к тем, кто её осудил, «зрители не могли сдержать слёз».
Наиболее распространённая версия последней речи Анны была записана Эдвардом Холлом, членом парламента, чиновником лондонского Сити и автором «Хроник Англии»:
Добрые христиане, я пришла сюда, чтобы умереть. Так рассудил закон и я не буду этому противиться. Я пришла сюда только для того, чтобы умереть и смиренно подчиниться воле короля, моего господина. И если в своей жизни я когда-либо оскорбляла милость короля, то своей смертью я искуплю свою вину. Я пришла сюда не для того, чтобы обвинять кого-либо, и не для того, чтобы говорить о том, в чём меня обвиняют, поскольку я прекрасно знаю, что всё, что я скажу в свою защиту, не имеет к вам никакого отношения. Я молю и прошу вас всех, добрые друзья, помолиться за жизнь короля, моего господина и вашего господина, который является одним из лучших правителей на земле, который всегда относился ко мне так хорошо, как только можно, и поэтому я с доброй волей иду на смерть, смиренно прося прощения у всего мира. Если кто-то будет вмешиваться в моё дело, я требую, чтобы он судил по совести. Итак, я прощаюсь с миром и с вами и искренне желаю, чтобы вы все молились за меня. О Господи, смилуйся надо мной! Я отдаю свою душу Богу!
Суть этой дерзкой версии её речи, политически корректной в восхвалении короля, но смелой в отказе признать свою вину, содержится в нескольких свидетельствах очевидцев. Среди этих свидетелей — неизвестный португальский подданный и англичанин Энтони Энтони, смотритель Оружейной палаты Тауэра, хотя используемые формулировки сильно различаются в разных версиях. Сходство привело Уэйр к выводу, что эта речь в значительной степени соответствует тому, что в реальности было сказано. В то время как историки, такие как Эрик Айвз, остановились на похожей, но чуть более простой версии. В этой версии Анна начинала речь начинает так: «Я пришла сюда не для того, чтобы читать проповедь; я пришла сюда, чтобы умереть».
Другой очевидец, сеньор Миерве, засвидетельствовал, что она добавила: «Не печальтесь, что я так умираю, но простите меня от всего сердца за то, что я не проявила ко всем окружающим ту мягкость, которая была мне свойственна». Португальский подданный, как ни странно, утверждает, что слышал, как она пробормотала: «Увы, бедная моя голова. Очень скоро ты будешь валяться в пыли на эшафоте, и как при жизни ты не заслужила корону королевы, так и после смерти ты не заслуживаешь ничего лучшего, чем эта участь».
В последние мгновения жизни Анна опустилась на колени, готовясь принять удар палача. По словам одного летописца, «она казалась ошеломлённой», когда «поправляла подол у ног». Но по словам другого, она была сильной и безмятежной, когда «готовилась принять смертельный удар с решимостью, так спокойно, что расправила подол у своих ног». Даже вопрос о том, были ли у неё закрыты глаза, остаётся спорным. По словам Уэйр:
В «Испанской хронике» утверждается, что Анна отказалась закрывать глаза и что её взгляд смутил палача, но трое других свидетелей утверждают, что одна из её фрейлин, плача, «вышла вперёд, чтобы исполнить последнюю службу», и завязала ей глаза «льняной тканью». Алес, чей хозяин рассказал подробности, говорит, что Анна сама «закрыла глаза».
Анна начала громко молиться, прося Бога принять её душу. Вскоре всё было кончено: палач одним взмахом отрубил ей голову. Когда служанки унесли её тело, с лужайки потянулась вереница свидетелей её кончины: кто-то шёл к своим столам, чтобы записать увиденное, кто-то — чтобы рассказать о случившемся друзьям-летописцам.
По словам психолога Элизабет Ф. Лофтус, запоминание события «больше похоже на складывание кусочков пазла, чем на воспроизведение видеозаписи». В случае с Анной её истинные слова, возможно, были утрачены в тот момент, когда она их произнесла. Они были переиначены — то в романтическом, то в мстительном, то в политическом ключе, а может быть, где-то их воспроизвели дословно. Некоторые очевидцы сообщали, что губы Анны продолжали двигаться ещё несколько секунд после того, как её голову отделили от тела. Возможно, она пыталась в последний раз донести до них то, что хотела сказать.
На основе материала сайта Атлас Обскура