27 января отмечается международный День памяти жертв Холокоста. Доцент историко-филологического факультета, культуролог Ольга Конфедерат рассказала о теме Холокоста в фильмографии.
Три фильма о Холокосте отмечены XXI веком: «Чтец» (2008) Стивена Долдри, «Аустерлиц» (2016) Сергея Лозницы, «Зона интересов» (2023) Джонатана Глейзера. И дело не в датировке, а в их соответствии той стадии осмысления происшедшего, на которой мы сегодня находимся.
В существе своём всё, что делалось в Дахау, Освенциме, Маутхаузене и далее повсюду в Европе 1942-1944 года находится за пределами понимания и объяснения. Это чувствует каждый, кто рискнёт слишком приблизиться: в какой-то момент наступает шок, спазматическая немота, аффект, помрачающий зрение. В 1985 году французский режиссёр Клод Ланцман подтвердил это в своём девятичасовом документальном фильме «Шоа», вынуждая себя и своих героев-свидетелей раз за разом возобновлять чудовищный опыт пережитого, извлекая из памяти всё, что человек надеялся забыть. Жестокий опыт, но, как полагал Ланцман, терапевтически необходимый для новых и будущих поколений. Выражаясь холодным языком, такое возвращение ставит предел любому дискурсу: историческому, политическому, правовому, психологическому, художественному, — посредством которого мы пытаемся установить спасительную дистанцию между нами и происшедшим.
Но мы всё равно пытаемся понимать и говорить. Это наша форма сопротивления. И поскольку за последние восемьдесят лет не было и дня без таких попыток, тема Холокоста становится для нас своего рода тестом на человечность, местом проверки духовных сил. Я опускаю многочисленные и неизбежно полемические концепции Холокоста, выдвигаемые исторической наукой и политологией. Но вот кино… Обращённый сразу к миллионам, фильм строится по массовым этическим и эстетическим меркам. Мы говорим о Холокосте и проговариваем себя самих. А нам всего больше хочется спасения, пусть даже в конце мучительного пути. Поэтому с 1960-х годов и по настоящее время ближе всего сердцу зрителя Холокост в виде трагедии с протагонистом, жертвой, катарсисом и апофеозом: от «Альпийской баллады» (1965) Б. Степанова, «Был месяц май» (1970) М. Хуциева, «Помни имя своё» (1974) С. Колосова, до «Холокоста» (1978, США) М. Чомски, «Списка Шиндлера» (1993, США) С. Спилберга, «Пианиста» (2002, США) Р. Поланского, «Собибора» (2018, Россия) К. Хабенского и снова «Альпийской баллады» (2024, Россия) В. Котта. Жанровый диапазон широк, он включает и трагедию, и трагикомедию («Жизнь прекрасна» (1997, Италия, Р. Бениньи), и мелодраму («Рай», Россия, Германия, 2016, А. Кончаловский; «Мальчик в полосатой пижаме», Великобритания, США, 2008, М. Херман), - в зависимости от того, насколько мы готовы к испытанию.
В семидесятые не обошлось без модного тогда паллиатива – сексуализации нацизма в духе Фрейда. Не только в коммерческих поделках вроде «Салона Китти» (1976) Т. Брасса, но и у серьёзных авторов: Лилианы Кавани («Ночной портье», 1974), Лукино Висконти («Гибель богов»,1969). И если бы всё, как у Фрейда, сводилось к клинической патологии. Хуже, что обернулось демонизацией и выморочным нарциссизмом. Хотя наиболее доверчивым (или слабым) это до сих пор кажется притягательным.
XXI век вынес тему Холокоста в обширный исторический контекст. Глобальная информационная среда и возросший уровень идеологизированного интереса масс, стимулированный актуальными политическими событиями, локальными, но повсеместными актами террора и геноцида, привели к тому, что тема Холокоста стала остро-проблемной. И за прошедшие десятилетия у нас накопилось достаточно способов её понимания. В этом и кроется главная опасность – орудовать уже готовым инструментарием. Выбрать самый удобный способ избавления от мучающего присутствия. Потому что Холокост не способен перейти в прошлое. Музеефикация касается только его машин, но не его действия.
Так что я называю «Чтеца» Стивена Долдри, «Зону интересов» Джонатана Глейзера, «Аустерлиц» Сергея Лозницы фильмами XXI века. Их дискурс принципиально не приходит к завершённости, хотя, казалось бы, сюжетная формула понятна. В первом фильме герой в ранней юности и в полном неведении разделяет две самые интимные человеческие радости — радость плотской любви и радость хорошей книги — с бывшей эсэсовкой, надзирательницей концлагеря. Во втором — комендант Освенцима Рудольф Хёсс налаживает семейную жизнь и воспитание детей в двух шагах от места работы. А в третьем просто и безостановочно течёт поток туристов летом 2016 года сквозь Бухенвальд, Дахау, Равенсбрюк, Заксенхаузен, Дора-Миттельбау, превращённые в музейные комплексы.
Насколько возможно зрителю справиться с такими ситуациями? Зависит от зрителя. Но авторы фильмов делают всё, чтобы этот процесс не оказался для вас слишком лёгким, а результат слишком однозначным, обеспеченным многими прецедентами. В этом смысле их стратегия подобна майевтике Сократа, непростому, долгому и часто мучительному приближению к истине. Похоже, сегодня это единственно достойный способ отнестись к прошлому: проговаривать его вновь и вновь, не исчерпывая в одном или нескольких удобных заключениях.