Влас проснулся не в духе.
Он не всегда понимал, когда это настанет, да и по нарастанию тревоги, по дикому сковывающему страху, по распускающимся мягким плечам и рукам, которые ничего не держали - тоже не мог догадаться. А стоило бы, да как говорят: своя душа потёмки.
Влас был мужиком крепким, а лет отроду ему было уж порядочно, 32. К такому сроку пора было бы не только отцом семейству быть, а и дедом становиться, да не с руки, стало быть. Или Господь не сподобил. В общем, не было у Власа ни семьи, ни детей. Ни жены он не нажил, да и родители его душу Богу отдали. Но то было ведомо, ведь не по своей воле они к Богу-то стало быть ушли.
Да чего вспоминать, что было, то быльем поросло.
Влас встал со своей лавки. И спать-то мягко - чего ж не мягко, ежели на матрасе из соломы, да на медвежьей шкуре. Тут любая княжна нанежится! Но однако же не в духе. Он ощущал не то озноб, не то желание кому-то морду начистить. Одновременно с этим - куксился, злился, чувствовал напряжение во всём теле, озноб и какой-то мерзкий липкий... Не страх, а расстройство.
Варилась эта каша, видать, давненько. Да только кто ж ее разберет.
-- И где этих дворовых черти носят...? - Тихон, Тихон, коромыслом тебя поперек хребта, да где ж ты запропастился, собака такая?
Тихон вылез из-под наваленных в углу шкур, потирая глаза. Он уже чуял, что барин не в духе, и готовился свинтить при первой возможности.
-- Умыться мне тащи, и дальше с глаз долой. Зол я не в меру, как бы тебя не пришиб.
"Этот может", - рассуждал Тихон, таская дубовые кадки для Власа, и думая, как бы поскорее разделаться с делами, чтобы умыкнуть бесшумно.
Влас прошел в баню, где в передней его уже ждали кадка с ледяной и теплой водой. Умылся, помолясь, теплой водой, и потихоньку растер в руке крупицу соли, а затем умылся ледяной водой, с шепотком: "Как соль в воде разойдется и в землю сгинет, так и боль, и тоска моя водица смывает и в воду забирает. Слово мое крепко. Ключ. Замок".
С этим окатил себя водой студеной, зафыркал. "Вроде отпустило," - с удовлетворением подумал Влас. Своих суеверий он стеснялся: бабское это дело, шепотки да примочки, приговорки да заклинания. Но от тетки, и совсем в беспамятстве, от матери, слышал он эти заговорки, да запомнил их на всю жизнь. А как мужики делали, и делали ли так вообще - того он не знал. С дружинниками особо он разговоров не вел, и в служилых считался человеком нелюдимым и недобрым.
А с простыми он не знался, вроде даже и нечего об этом думать.
День все же не задался. Настолько, насколько можно, все сложилось из рук вон. Гонец доложил о пропаже любимых коней. Это был удар, который еще предстояло пережить. Влас виду не подал, но в сердце будто вонзили острый варварский кинжал. Боль была нестерпимой, гонца он быстро отпустил с самым тяжелым взглядом.
Ходил по терему, маялся. Чуть не плакал от боли, унижения и скорби. Как же так, детина огроменный, борода до пояса, живот в три обхвата, а ревёт как девка на выданье.
-- Ужас и боль. Только ужас и боль, верно, хороший мой? -- знакомый до дрожи голос. Сочащийся ядом и сладострастием, этот голос становился все глуше и ближе. Казалось, что сейчас губы говорящего коснутся детского уха, и усы защекочут над виском.
-- Тебя нет, -- мальчик пытается сдерживаться, но в его груди нарастают ужас и боль. Кажется, что если он откроет глаза, то всё начнется заново, и тогда он уже не выживет. Ужас и боль, ужас и боль, ужас и боль... -- Тебя нет!! Слышишь уходи, тебя нееееет!
-- Хахаххаааа, -- смех хлипкий, прерывистый и едкий. -- Меня нет, а вот этот хлыст -- есть.
К вечеру злость и боль отступили и притупились, но липкий морок остался. Влас не видел и не ощущал его, все выглядело обыкновенным. Просто немного раздражающим. Ну бывает, настроение такое.
Следующая седьмица прошла в этом угаре. Влас просыпался в состоянии похмелья, выгонял дворовых, читал шепотки, становился еще тише, еще печальней и еще молчаливей, чем раньше. Надвигалась гроза, только сам ее владелец не понимал этого, лишь маялся от постоянного напряжения чресел.
То шею сведет, то живот прихватит. Это раздражало ужасно. В голове по кругу ходили мысли: "Ну огромный же мужик, ну всё же у тебя есть. Служба есть, хата есть, любимых коней нет..." Боль захватывала с новой силой, и Влас, обладая силой все же недюжинной, эту боль отодвигал.
В темный подвал, в тайный ящик, в сырой погреб, в поганый острог. Туда, где ей самое место.
Туда, где беспрестанно раздается плачь и всхлипы мальчика, который вжался в ледяной угол, и потеющими ладонями старается закрыть лицо от ужаса, который не может пережить.
Ужаса и боли.
Влас открывает глаза.
Небольшой этюд. Продолжение следует... Если хотите прочитать продолжение, не забудьте поставить лайк, я тогда пойму, что это интересно