Метель

                          ***

 Однажды я стоял на площади и пытался разглядеть номера подъезжающих к остановке автобусов, но ничего не видел из-за близорукости и сырой метели, бьющей в лицо. Мне нужен был двенадцатый автобус или хотя бы десятый. Честно говоря, я немного опаздывал.

 Уже полгода как я работал в мастерской по производству наружной рекламы, где мы делали пластиковые вывески и устанавливали их над входной дверью какого-нибудь маленького магазина. Работа напоминала уроки труда в школе, которые я никогда не любил.

 В тот день я, как обычно, ехал в автобусе, слушал музыку, но замечтался и не заметил, как пропустил свою остановку. Я вышел на площади Искусств, после чего перешёл улицу и стал ждать автобуса в обратную сторону. Кругом было пасмурно, снег уже растаял, но ветер еще не был теплым. Каждую весну я смотрел на пустые деревья и не мог поверить, что на них могут появиться листья.

 После школы я нигде не учился и сразу пошел работать, чтобы помогать больному отцу, с которым мы жили вдвоём на окраине нашего маленького городка. Я всегда хотел уехать отсюда, но кроме меня и старого кота Васьки у отца никого не было, и без нас двоих он мог просто спиться. По крайней мере, он сам всегда так говорил.

 Нужный автобус всё не приезжал, да мне и не хотелось на свою скучную работу, где всегда было душно, пахло лаком и какой-то металлической пылью, которая рассеивается в воздухе после сверления. Эта пыль будто оседала в моем носу, и мне становилось нечем дышать, я думал даже носить марлевую повязку, но решил, что надо мной будут смеяться. Единственная радость была в том, что работа начиналась в час дня и у меня всегда было время выспаться.

 По вечерам я покупал себе несколько банок пива и садился за компьютерные игры, а когда те надоедали, то убивал время за американскими криминальными сериалами. Однажды отец посоветовал мне не сидеть так много за компьютером, и я решил, что он прав, поэтому стал подолгу сидеть возле окна, пить пиво и смотреть на улицу. Отца это так испугало, что он попросил меня вернуться обратно к компьютеру. Мне же было всё равно, как проводить время.

 Площадь Искусств была окружена полукруглыми сталинскими домами, в высоту не больше трёх этажей. В середине была сама площадь — широкое пешеходное пространство, мощёное неровными булыжниками. Справа стояли нужные мне автобусные остановки. В самом центре площади был круглый островок тёмных елей, а под елями последние грязные сугробы и немного мусора.

 Когда мне надоело слушать музыку, я вынул наушники, аккуратно связал их и убрал в карман. Метель стала такой густой, что я потерял из вида даже свою остановку, а свист ветра заглушал шум автобусов и автомобилей. Снег облепил круглые стекла очков, и мне пришлось снять их, ведь теперь они только мешали. Впрочем, без них было немногим лучше с моим «минус два с половиной».

 Вдруг я услышал цокот копыт по брусчатке, но не мог понять, откуда он доносился — кругом все было одинаково белым. Снег неприятно бил мне по лицу, и я крутился, чтобы встать спиной к ветру, но ветер был сразу со всех сторон. Цокот копыт стал слышен всё яснее, только теперь к нему прибавился человеческий голос, кричавший: «Но! Чего встала?» В какой-то момент мне показалось, будто у меня за спиной что-то есть. Я обернулся и увидел огромную лошадиную морду, которая смотрела на меня пустыми темными глазами и пускала пар изо рта. Лошадь замерла на секунду, понюхала меня, фыркнула и медленно пошла дальше, чуть не сбив меня с ног.

 — Берегись! — сказал мужчина, который вёл лошадь за поводья. У него была борода с проседью и коричневый тулуп с меховым воротом, а на его ногах были высокие начищенные сапоги. Он был похож на ямщика, вернее, на мое представление о ямщиках, о которых я что-то читал на уроках литературы или истории. «Ямщик без повозки», — подумал я.

 Я сделал шаг назад и заметил, что на спине лошади сидел ребёнок в ярко-красном комбинезоне. И слава богу, что я заметил этот яркий комбинезон, иначе решил бы, что попал в прошлое. Ребенок держался обеими руками за край седла, а его голова, вернее, тьма его глубокого капюшона была повернута в мою сторону. Лошадь медленно уходила всё дальше вглубь площади, и её светло-серый круп постепенно исчезал на фоне снегопада.

 Заворожённый, я отправился за ними, но старался держаться чуть сбоку, чтобы лошадь не испугалась и не ударила меня копытом. Мы подошли к островку с темными елями в самом центре площади и остановились.

 Оказалось, что там была ещё одна лошадь, но уже черная, а перед ней стояла молодая девушка с золотистыми волосами, которые волнами опускались на её худенькие плечи. Мужчина развернул лошадь, поставил её рядом с черной, затем взял ребенка и передал его прямо в руки стоявших рядом родителей. Те взяли ребенка на руки и скрылись в падающем снеге. Я не хотел подходить ближе, потому что стеснялся, хотя понимал, что они видят меня также неплохо, как я вижу их.

 Вдруг я заметил, что лицо девушки было невероятно бледным, таким же бледным, как её голая кисть, которой она держалась за повод черной лошади: на фоне снега её бледность не сразу была видна. Она была неприметно одета, не так, как её отец. Почему-то я сразу решил, что они родственники и вместе подрабатывают тем, что катают детей на лошадях, которых держат возле своего частного дома на окраине города. Девушка была в чёрной куртке, зелёном шарфе и тёмно-синих резиновых сапогах. Она была без шапки, и снег ложился на её золотистые волосы и не таял. Я не видел выражения ее лица, но был уверен, что у нее очень грустный взгляд. Никакой другой взгляд не мог сочетаться со всем тем, что нас окружало. Все было так тоскливо, что казалось, еще немного, и черная лошадь, стоявшая позади девушки, устало положит свою огромную голову на её хрупкое плечо, а та просто возьмёт и заплачет от холода и усталости.

 Ямщик взял щётку и стал смахивать снег с лошадей, а его дочь стояла неподвижно и смотрела вниз на то, как снежинки быстро тают на каменной брусчатке. Затем он заботливо смахнул рукой снег с её волос и застегнул её черную куртку. Девушка стояла всё так же неподвижно, будто навсегда замёрзла, а её отец сел на раскладной стул перед своей светло-серой лошадью, вытянул вперед скрещенные ноги и точно так же замер.

 В этот момент что-то случилось. Во мне перевернулось все то немногое, что было собрано и разложено. Разбилось все, что еще оставалось целым и казалось хоть сколько-нибудь прочным. 

                               ***

 Я смотрю на эту бедную девушку, её отца, лошадей, смотрю на них сквозь белый шум снегопада, и всё кажется мне слишком реальным, слишком правдивым и честным, настолько настоящим, что я не могу в это поверить. Вот она, подлинная реальность, которая больше всего похожа на сон. Реальность, в которой каждая деталь, будь то лошадиная сбруя, зелёный шарф или раскладной стул, только подчёркивают невозможность происходящего. Вот подъехал автобус к остановке. Автобус. Что может быть глупее этого автобуса?

 Я достаю руки из карманов, чтобы посмотреть на них и убедиться, что я существую, что я никуда не пропал и не умер. Этими, будто не своими руками я трогаю лицо и нахожу себя. Да, я здесь, среди последнего весеннего снега, смотрю на двух людей и их огромных прекрасных чудовищ. Все они замерли и развернулись в мою сторону, будто ждали, что я буду за ними наблюдать, будто без моего взгляда они тоже исчезнут. Я ясно вижу, как падает снег, как у него не получается остаться на земле, как ветер подхватывает его и разносит во все стороны. Ветер пронзает меня, и я дрожу, но не от холода, нет, а от того, как всё кругом бедно, сыро, но бесконечно прекрасно.

 Я смотрю на девушку, будто разглядываю фотографию. Она кажется мне беззащитной, совсем не приспособленной к холодному климату, к равнодушно-белому пейзажу. Тем сильнее она вызывает сочувствие, что работает на улице в дурную погоду, чего я никогда бы не выдержал. Она не кажется мне красивой, скорее трогательной, немного неуклюжей. Её хочется обнять и пожалеть, согреть своим дыханием ее ледяные руки. Может быть, тогда она оттает и начнет двигаться.

 Мне кажется, что я знаю всё про нее: она ходит на учебу в техникум, живет с отцом в бревенчатом доме, а после занятий катает детей на лошадях. Она помогает отцу по хозяйству и не может оставить его одного, не может уехать в другой город, она даже не думает об этом. Эта девушка — моя сестра, она смирилась со своей жизнью и уже не пытается что-то изменить. Она гуляет с собакой по вечерам, вяжет, собирает пазлы, рисует картины по номерам, смотрит в окно. Она уходит гулять одна и ворует у отца сигареты. Она пытается убить время. Пытается не думать о том, что будет дальше. Я вижу, как она стойко всё переносит, как не жалуется на холод и сырость, как не дрожит от сильного ветра и не закрывает лицо от снега. Она всегда остаётся такой же тихой и неподвижной. И, может быть, единственное, от чего ей бывает тяжело, это от давящего, тупого чувства одиночества, когда кажется, что ты окружен стенами колодца, из которого невозможно выбраться.

 Я с трудом могу сдерживаться, мой подбородок судорожно подпрыгивает, а из правого глаза вылетает одна крупная слеза.

                             ***

 Ветер успокоился, и снег стал мирно падать стеной. Я понимал, что сильно опаздываю и уже пропустил несколько нужных автобусов, но я не хотел уходить, хотел стоять бесконечно долго и смотреть на этот печально-серый сон. Я не понимал, как смогу теперь вернуться к обычной жизни, как поеду на работу и стану заниматься всякой ерундой. Буду перешучиваться с напарником, обсуждать совершенно пустые, никому не нужные вещи.

 Я опять посмотрел на свои руки и понял, что они уже давно трясутся, поэтому я просунул ладони в противоположные рукава, схватился за свои запястья и попытался успокоиться. У меня ничего не получалось.

 Затем я отошёл ближе к своей остановке, чтобы не смотреть на девушку и хоть немного отвлечься. Я сам не заметил, как сел в автобус, даже не посмотрев его номер. Автобус провез меня одну остановку, и я вышел с таким чувством, будто еще не проснулся. Только тогда я заметил, что снег перестал идти, а на улице было много людей, и все они делали вид, что всё нормально.

 Во дворе перед нашим цехом я долго колебался: никак не мог решиться открыть дверь и зайти. Хотел сбежать. Через пару минут мой напарник тоже подошёл к главному входу, хлопнул меня по плечу и чуть ли не затолкал вовнутрь. «Ты чего залип?» — спросил он.

 Напарника звали Макс, и мы всегда хорошо ладили, обсуждали футбол, компьютерные игры, погоду — всё то, что нас объединяло. Иногда он шутил, что у меня руки не оттуда растут, что было, в общем-то, правдой. Я подыгрывал ему и не обижался. Но теперь у меня не было сил делать вид, что всё это мне интересно. Мне хотелось остаться с моим видением, думать о девушке и её ярком шарфе, вспоминать её бледное лицо. Думать о том, какая у неё, должно быть, тонкая кожа.

 На работе я долго не мог вспомнить, что я должен делать и чем мы здесь вообще занимаемся. В итоге пришел мастер цеха, дал какое-то задание и оставил меня в покое. Кажется, в тот день я не произнес ни слова.

 Я часто выходил на перекуры, но не стоял во дворе, как обычно, а шел дальше на улицу. Я думал, что увижу их, если они будут проходить мимо, когда поведут лошадей обратно домой. Но никого не было, и я стоял и смотрел на голые ветки деревьев, мокрые из-за растаявшего снега. Темнело. Я закрыл глаза и пытался услышать цокот копыт, но слышал только шум проезжающих автомобилей.

 Несколько раз мне хотелось встать и уйти с работы, но я досидел до восьми вечера и выбежал на улицу. Я не надеялся на удачу, но всё-таки запрыгнул в первый попавшийся автобус и вышел на площади Искусств. Площадь была пустой. Я постоял на том месте, где стояли лошади, пытался почувствовать их тепло или запах, но ничего не осталось. Тем не менее моё воспоминание было таким живым, что меня опять охватила дрожь. Хотелось кричать во весь голос, но я сдержался.

 Мне нужно было прийти в себя перед тем, как идти домой, и я решил, во-первых, дойти до дома пешком, чтобы проветриться, а во-вторых, зайти на вокзал, потому что вокзалы и поезда всегда меня успокаивали. Во время этой прогулки в моей голове повторялся один и тот же вопрос: «Что теперь будет? Что теперь будет?» Кругом была темная, грязная весна.

 На единственной платформе нашего вокзала никого не было. Пахло только что ушедшим поездом и сырым весенним воздухом. Я покурил и посидел на лавочке, посмотрел расписание и направления поездов. Подошла пригородная электричка, и я, как всегда, не решился в неё запрыгнуть. Затем мне позвонил отец и спросил, где я. Я ответил, что скоро приду.

 Дома отец ждал меня к ужину. Мы всегда ужинали вместе, а Васька в это же время получал свой сухой корм и оставался с нами на кухне — «потому что мы семья», — говорил отец. Обычно мы обсуждали, у кого и как прошел день, но сегодня я старался молчать, мне было бы трудно объяснить, что случилось. — Ты влюбился, что ли? — спросил отец. Я подумал немного и решил, что нет.

                           ***

 На следующий день я стоял на площади и всматривался в её деревянные глаза, раскрашенные так умело, что я мог видеть своё отражение в черной краске зрачков. Девушка оказалась манекеном, деревянной куклой, которую я принял за живого человека.

 Когда я дотронулся до её бледной руки, на которой были различимы даже вены, то рука на мгновение показалась мне теплой. Ямщик скрипел на своем раскладном стуле, но ничего мне не говорил. По его лицу было видно, что ему приятно моё внимание. Наверное, он сам создал эту девушку, на что ушел не один месяц.

 Я представил, как он искал в лесу подходящее дерево, вытачивал силуэт из цельного дубового ствола. Затем долго работал наждачной бумагой, чтобы его деревянная скульптура была гладкой и нежной. Покрывал лаком, который бережет работу от дождя и снега. Отделывал древесину воском и полировал ее мягкой тканью. Я представлял, как он выбирал самую лучшую краску, а какие-то цвета, может быть, делал сам из мела и яичного белка.

 Однажды и я занимался чем-то похожим, когда заказчик просил сделать деревянную вывеску с надписью «Старый городъ» для его маленького ресторанчика, больше похожего на рюмочную.

 Я представил, что ямщик быстро нашел парик нужного цвета, но долго не мог прийти в парикмахерскую со странной просьбой подстричь манекен покороче. В парикмахерской всех рассмешила эта история, но ему помогли и даже сделали скидку.

 Одежда нашлась как-то сама. Что-то нарядное не годилось, ведь ему нужна была помощница, которая не боится грязной обуви или лошадиной пены на плече. Пока мужчина катал ребенка на одной лошади, его «дочь» стояла и держала вторую. Может быть, лошадь не могла понять, что перед ней не живой человек, поэтому стояла смирно, не волновалась. А может, лошадь прекрасно все чувствовала и просто подыгрывала из уважения к своему человеку.

 Я осмотрелся вокруг и понял, что привязать вторую лошадь действительно некуда и в этом смысле манекен был очень полезен. Тем более лошадей лучше держать разных цветов, чтобы у детей был выбор, на ком они хотят покататься. Как всё просто…

 В какой-то момент, всматриваясь в её лицо, я решил, что у неё должно быть имя, и я уже слышал в воздухе какие-то лёгкие и звонкие буквы. Сегодня был выходной и к ямщику выстроилась целая очередь. Он всё время был далеко и я не мог спросить её имени.

 Один раз он менял лошадей, заметил, что я долго стою возле его скульптуры и спросил: «Нравится?» Я ничего не успел ответить, потому что он посадил очередного ребёнка на лошадь и стал катать его вокруг площади. Когда он появился через пару минут, я уже думал о чём-то другом, сказал ему только «Спасибо» и ушёл.