— Я не понимаю, что тебе мешает, Алексей, — Пётр тяжело вздохнул и сел за старый кухонный стол. — Мы ведь можем продать дом и поделить деньги. Это же логично.
— Логично, да. Но это дом матери! — Алексей повысил голос. — Здесь каждая доска, каждая щепка с её руками связана. Как ты не понимаешь?
Пётр нервно постучал пальцами по столу. За окном ветви яблони качались от лёгкого ветра, как будто слушали их спор.
— Я всё понимаю, — сказал он после паузы. — Но ты смотришь на этот дом, как на музей. А я смотрю, как на обузу. Кто будет крышу чинить? Кто будет за садом следить?
— Мы будем, — отрезал Алексей. — Вместе. Как раньше.
Пётр горько усмехнулся.
— Раньше… Раньше мы дрались из-за того, кто первым сливы соберёт.
Алексей не ответил. Он только махнул рукой и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Их спор продолжался уже третью неделю, но каждый раз заканчивался ничем.
Алексей проснулся раньше обычного. Солнце едва пробивалось сквозь старые занавески, а дом дышал тишиной. Вчерашний спор с Петром сидел в голове, как заноза.
Он поднялся и решил провести утро за разбором вещей. Шкаф в маминой спальне давно не открывали — Алексей всё откладывал этот момент.
— Ну, посмотрим, что там, — пробормотал он себе под нос, открывая дверцы.
Шкаф был полон — старые платки, мамины платья, пачки писем. Но среди всего этого он нашёл маленькую записку. Бумага была пожелтевшей, а почерк — такой родной, аккуратный.
«Мой дом — не для продажи, а для любви и счастья моих детей».
Алексей несколько раз перечитал эти строки. Глаза защипало. Он долго стоял, сжимая записку в руках, пока не решил, что Пётр должен это увидеть.
— Петь, мне надо тебе кое-что показать, — Алексей позвонил брату, голос был взволнованным.
Пётр приехал спустя полчаса. Он вошёл в дом с видом человека, который ждёт очередного спора.
— Что теперь? — бросил он, едва переступив порог.
— Садись, — Алексей кивнул на стул.
Он протянул записку, стараясь сдержать дрожь в руках. Пётр молча взял её, быстро пробежал глазами, потом снова прочитал медленно.
— Это… она сама писала? — голос Петра стал мягче.
— Да.
Пётр откинулся на спинку стула. Лицо было сосредоточенным.
— Значит, она хотела, чтобы мы…
— Чтобы мы не ругались, — перебил Алексей. — Чтобы этот дом был для нас, для наших семей.
Наступила долгая пауза. Только часы тикали на стене.
— Давай оставим его, Лёш, — тихо сказал Пётр. — Пусть наши дети играют здесь, как мы когда-то.
— С чего начнём? — спросил Пётр, держа в руках банку с краской.
— С забора, — ответил Алексей, прикручивая новую ручку к воротам. — Он первый встречает гостей, значит, должен быть красивым.
Пока они красили, Алексей улыбнулся:
— Помнишь, как мама нас гоняла за это?
Пётр рассмеялся:
— Ещё бы. Ты тогда весь синий был, как Смурф.
— А ты? Ты ведь в ведро с краской влез, помнишь?
Они смеялись, шутя друг над другом. Впервые за долгое время их разговоры были тёплыми.
К вечеру забор сверкал свежей белизной. Алексей отряхнул руки и сказал:
— Слушай, а в саду дерево поломанное, давай завтра его заменим?
— Давай. Мы теперь всё вместе будем делать.
Прошло несколько месяцев. Дом преобразился: сад стал ухоженным, стены внутри — свежими, а в воздухе витала тёплая, семейная атмосфера.
На крыльце играли дети Петра. Алексей приносил чай в больших кружках, а их жёны сидели в тени яблони, обсуждая рецепты.
— Хорошо, что мы не продали, — сказал Пётр, глядя на улыбающихся детей.
— Очень хорошо, — согласился Алексей. — Это теперь место, где ссоры забываются.
Братья переглянулись и улыбнулись друг другу. Их матери наверняка было бы приятно.