В отпуск мои родители ездили либо в Сталинградскую (Волгоградскую) область к родителям мамы либо на Украину, в Днепропетровскую область к родителям отца. Поездки на Украину были очень тяжелыми и выматывающими, особенно для моей мамы. Мама не переносила поездок в автобусах, её постоянно мутило, у неё поднималось давление. Сначала это были душные плацкартные вагоны, потом станции с множеством народа, очереди в кассу для компостирования билетов.Я сидела на чемоданах и озиралась по сторонам, чтобы никто не подходил. Мама ,бледная, вытирала пот со лба платочком. Поезд шёл бесконечные три дня, на остановках мы выходили глотнуть свежего воздуха, иногда покупали мороженое и журналы. Из соседних купейных вагонов выходили полные дамы в шелковых халатах и расхаживали по перрону. Как я им завидовала тогда! Сначала мы доезжали до Днепропетровска, а потом на двух автобусах, забитых людьми , говорящими на непонятном мне языке, добирались до села Могилёв. А мама подхватывала украинский говор, как только мы пересекали границу с Украиной. Но всё же многие слова вызывали у меня дикий хохот: что за трепайся, крашенки, залупивка, пидсрачник, пидраху. Даже мама не всегда знала , что они обозначают.
Дом моей бабушки был большой , но с глиняными полами. Полы покрывали травой, и летом в хате было прохладно, и дурманно пахло травами. Бабушка была большая, высокая и добрая. Она называла меня «Светунька»и вытаскивала из огромных карманов на переднике конфетки -леденцы, а в последний приезд подарила маме старинную зеленую бархатную скатерть с узорами и бахромой со словами:
«Ось для Светуньки- нехай памятаэмене».
Бабушка надевала на себя три юбки. До сих пор помню, как она поднимала сначала одну, нижнюю юбку - белую с кружевами, потом цветную тонкую, а сверху была плотная красивая юбка. А поверх юбок обязательно надевала белый фартук. Бабушка долго одевалась и шла в церковь. Она была полячкой, но ходила в православную церковь. Приходила из церкви и снимала красивую юбку. А размер ноги у бабушки был сорок пятый, и дед заказывал ей обувь у сапожника. Наверное, ножки мои «пошли» в бабушку Галю, так все ее звали. А на самом деле имя бабушки было Анна. Лицо бабушки хорошо помню:крупное овальное с высоким лбом и с тяжеловатым подбородком, но глаза добрые и грустные. И какие красивые кофты с тонкой вышивкой она надевала! Пуговицы еле застегивались на ее высокой груди. Дед же Ефим был ,наоборот, не высокого роста, сухенький, но злющий. Я его боялась. Он все время руководил и размахивал своим костылем. Как-то ночью он решил пойти на колхозное поле , наверное что-то разведать и свалился в силосную яму. С тех пор ходил с костылем. Дед гордился своим военным прошлым, и не снимал орденов, полученных в Гражданскую войну.
Летом приезжал брат моего отца Николай с женой и сыном Славиком моего возраста. Мы усаживались за столом во дворе. За длинным столом, накрытым скатертью мы обедали и ужинали. Мне запомнился «белый борщ» у бабушки. Она готовила его на сыворотке и заправляла густо сметаной. Вкус был необыкновенно кисло-сладкий. А во дворе росла мощная старая шелковица, и летом вся земля под деревом была усыпана черными ягодами. Почему-то ягоды никто не собирал, а я уральская девчонка, объедалась этой вкусной сладкой ягодой, похожей на ежевику и мои руки и губы были чернильного цвета. В саду в то время сеяли пшеницу или рожь, а когда мы приезжали , мой отец и мама жали эту рожь серпом. Жена папиного брата Клавдия в этих сельскохозяйственных работах не участвовала. Она хотела быть эдакой городской, хотя дядя Николай привёз её из какого-то захолустного села. Ручки свои мазала кремом и говорила, что сельская работа не для неё. Дядя Николай привёз Клавдии из Германии много красивых платьев с подплечниками , и она красовалась за столом , жеманно смеялась по каждому поводу. А еще дядя Коля привез из Германии красивые сервизы с изображениями девушек на природе. Когда мы были в гостях у дяди Коли , я хотела посмотреть на тарелочки с красивыми барышнями, но тётя Клава так закричала на меня, что я даже заплакала. Мой отец с дядей Колей укладывали скошенные снопы на какую-то старую ткань во дворе и начинали выбивать зерно. Мне было очень любопытно, и я сама попробовала однажды выбивать цепом. Отец смеялся: «Смотри, по лбу себе не попади!»
Нужно было приноровиться и овладеть этими двумя палками (одна большая, другая поменьше, соединёнными между собой цепью) . За длинную часть нужно держать и ,прокручивая в воздухе, ударять по колоскам. Это точно-можнои по голове себе попасть, да и в такт нужно было бить. Сначала один бьёт цепом, потом другой. Но я, в конце-концов приспособилась, и только «тук-тук» и даже весело. А это был 1960год. Зачем в украинских селах сеяли пшеницу во дворе , если везде продавали муку-не знаю.
Бабушка была из мещанской семьи, и у нее было много золотых украшений. Но когда в 1941 году село заняли немцы, они ходили со щупами по дворам и находили всякие схроны. Конечно, добрые соседи «стучали» друг на друга. Бабушка зарыла свои золотые украшения за хатой, но немцы нашли их. Бабушка не очень-то и переживала. «Живи залишилися и гаразд»,-говорила она. Про немцев бабушка особенно не рассказывала, говорила, что забирали кур , свиней со дворов, но не лютовали.
А ночи-то какие были летние на Украине-жуть! Если ночью хотелось в туалет то, выходя из хаты, нельзя было разглядеть ничего даже на уровне вытянутой руки. Темнота зловещая, а звёзды нестерпимо раскалённые. И звуки какие-то , и шорохи, и вздохи. На Урале такого нет- ночи светлые. Когда в саду пшеница была скошена, оставалась колючая стерня, а в саду созревали абрикосы. Сандалии надевать не хотелось, и вот еле -еле с ноги на ногу, ставя боком голые ступни через это скошенное поле, нужно было добраться до деревьев. Было больно, но нужно было идти. Каждое утро мама заставляла нас собирать абрикосы, которые падали за ночь. Ужасно не хотелось, но каждое утро мы вставали и шли со Славиком собирать абрикосы, а потом, когда приезжали на Урал, вспоминали:
« Эх, мне бы хоть какие нибудь мятые абрикосины , собрала бы да съела!»
А когда созревали вишни, мама с тетей Клавой варили варенье на улице в медном тазу. Сначала варенье было такое красивое, ароматное, но они так его уваривали, что оно становилось коричневым , густым и невкусным.
«Такое варенье не испортится в дороге»,-уверенно говорила тетя Клава. Мама слушалась. А потом удивлялась:
« И зачем было так уваривать?Оно и так не портится!»
Иногда мы ходили на озеро купаться. Сначала шли по дорожке, потом долго шли через лес. Удивительный это был лес: чистота, как в парке, все шишки и сухие ветки жители села собирали. Такого в Волгоградской области не было. Там по лесу не пройти: сухие ветки, поваленные деревья - черт ногу сломит! Заблудиться можно было запросто. Озеро было чистое, красивое с беленьким песочком. Много было мальчишек, они почему-то удивленно смотрели на меня и отпускали шуточки. Только потом я поняла, в чем дело. Я была только в трусиках, мама мне не купила лифчик, хотя он и не нужен был: мне было двенадцать лет-какие лифчики? Но парни смеялись.
Однажды дед Ефим достал из погреба большую бутыль из химического стекла, и они с отцом и дядей Николаем решили поставить брагу. Брага начала бурлить. Дед кричал отцу: «Натягнути рукавичку потрибно»,но отец упрямился и уверенно отвечал: «Рано еще , еще не бурлит, ну приоткрою чуток пробку».
И вот однажды ночью раздался страшный грохот. Взорвалась бутыль . Я вскочила с постели. Бабушка в белой ночной рубахе металась по хате, как привидение, мама кричала:
«Война, война!»
А бабушка, взмахивая руками, причитала:
«Ох пропало же, пропало таке добро!»
А потом все долго убирали с земляного пола эту вонючую брагу и стёкла, а пробка осталась целой. Красивая такая, тяжёлая пробка зеленоватого стекла. Больше брагу не ставили. Мама смеялась и долго вспоминала взрыв и «войну». Бабушка Галя часто спрашивала мою маму: «Ось ти Дуся николипогано не говориш про Клаву. А вона весь час наговорюе про тэбе, ох и заздриснаця Клава".
Но вот отпуск подходил к концу , и мы начинали собираться домой. Бабушка пыталась всего нам побольше положить:и сала, и варенья, и фруктов. Приходили дальние родственники-тоже приносили какие-то продукты, пироги, самогонку, колбасу. А однажды нам набрали полный мешок груш, но в дороге они поспели и стали течь. Помню, отец на какой-то станции выбрасывал груши в мусор. Мешок от спелых груш был весь мокрый, и от него шел кислый запах. Обратный путь тоже был долгим , и когда мы приезжали в Свердловск, то всем казалось, что никакого отпуска не было-такая была усталость. Оставались только воспоминания. А однажды, когда мы приехали , у мамы оставался только один рубль. И тут я решила книжку взять из шкафа и нашла там целых двадцать рублей. Это был настоящий праздник. Мама сказала, что она положила деньги в эту книжку , видимо, не все забрала.
Растаял дымом мой отпуск на Украине. Нет бабушки, дедушки, умер отец и мама. Иногда я достаю старинную бархатную зеленую скатерть с узорами и бахромой. И темная, темная ночь накрывает меня, но звёзды горят и не дают мне покоя, не дают забыть моё детство, моих родных и любимых.