Сыну моему Мите посвящаю. Недоброй славы не бегу, Пускай порочит тот, кто хочет, И смерть на Невском берегу Напрасно карты мне пророчат. Я не покину Город мой, Венчанный трауром и славой, Здесь каждый камень мостовой – Свидетель жизни величавой, Здесь каждый памятник воспет Стихом пророческим поэта, Здесь Пушкина и Фальконета Вдвойне бессмертен силуэт. О память! Верным ты верна, Твой водоем на дне колышет Знамена, лица, имена, - И мрамор жив, и бронза дышит. И променять за бытие, За тишину в глуши бесславной Тебя, наследие мое, Мой Город великодержавный? Нет! Это значило б предать Себя на вечное сиротство, За чечевицы горсть отдать Отцовской крови первородство. 1941 год. Ленинград. I. Паровозик
Сыну моему Мите
посвящаю.
В осаде.
Недоброй славы не бегу,
Пускай порочит тот, кто хочет,
И смерть на Невском берегу
Напрасно карты мне пророчат.
Я не покину Город мой,
Венчанный трауром и славой,
Здесь каждый камень мостовой –
Свидетель жизни величавой,
Здесь каждый памятник воспет
Стихом пророческим поэта,
Здесь Пушкина и Фальконета
Вдвойне бессмертен силуэт.
О память! Верным ты верна,
Твой водоем на дне колышет
Знамена, лица, имена, -
И мрамор жив, и бронза дышит.
И променять за бытие,
За тишину в глуши бесславной
Тебя, наследие мое,
Мой Город великодержавный?
Нет! Это значило б предать
Себя на вечное сиротство,
За чечевицы горсть отдать
Отцовской крови первородство.
1941 год.
Ленинград.
Отъезд.
I.
Паровозик свистнул тощий,
И махнул платок – прости!
Чем старее мы, тем проще
Нам и эту боль снести.
Только с сердцем сладить надо,
Крепко сжать его в комок.
Так. Прощай, моя отрада.
Добрый путь тебе, сынок.
II.
А писем нет. И мы уж перестали
Ждать дня, который вместе проведём.
Дрожит на люстре и звенит хрусталик,
Зенитки бухают и сотрясают дом.
А за окном ханжой сирена воет,
О гибели, проклятая, скулит.
Беспечность ли, желанье ли покоя
Мне в эту гибель верить не велит?
Пишу стихи, и к смерти не готова
Я в эти дни. А ты? Ты к ней готов?
Открытку с фронта, два хотя бы слова,
Хотя бы молнию, что жив ты и здоров!
1941 год.
Ленинград.
Ночные дежурства.
II.
На крыше пост. Гашу фонарь.
О, эти розовые ночи!
Я белые любила встарь, -
Страшнее эти и короче.
В кольце пожаров расцвела
Их угрожающая алость.
В ней все сгорит, сгорит дотла
Всё, что от прошлого осталось.
Но ты, бессонница моя,
Без содрогания и риска
Глядишь в огонь небытия,
Подстерегающий так близко.
Заворожённая, глядишь
На запад, в зарево Кронштадта,
На тени куполов и крыш…
Какая глушь! Какая тишь!
Да был ли Город здесь когда-то?
1942 год.
Ленинград.
III.
После ночи дежурства такая усталость,
Что не радует даже тревоги отбой.
На рассвете домой возвращалась, шаталась.
За метелью не видя ни зги пред собой.
И хоть утро во тьме уже ртутью сквозило,
Город спал ещё, кутаясь в зимнюю муть.
Одиночества час. Почему-то знобило,
И хотелось согреться, хотелось уснуть.
Дома чайник вскипал на железной времянке,
Уцелевшие окна потели теплом,
Я стелила постель себе на оттоманке,
Положив к изголовию Диккенса том.
О, блаженство покоя! Что может быть слаще
И дороже тебя? Да святится тот час,
Когда Город наш, между тревогами спящий,
Тишиной утешает недолгою нас.
1942 год.
Ленинград.
На улице.
I.
Иду в темноте, вдоль воронок.
Прожекторы щупают небо.
Прохожие. Плачет ребёнок
И просит у матери хлеба.
А мать надорвалась от ноши
И вязнет в сугробах и ямах.
- Не плачь, потерпи, мой хороший, -
И что-то бормочет о граммах.
Их лиц я во мраке не вижу,
Подслушала горе вслепую,
Но к сердцу придвинулась ближе
Осада, в которой живу я.
Зима 1941-1942 .
Ленинград.
IV.
Обледенелая дорожка
Посередине мостовой.
Свернёшь в сторонку, хоть немножко –
В сугробы ухнешь с головой.
Туда, где в снеговых подушках
Зимует пленником пурги
Троллейбус, пёстрый, как игрушка,
Как домик бабушки Яги.
В серебряном обледененье
Его стекло и стенок дуб.
Ничком на кожаном сиденье
Лежит давно замерзший труп.
А рядом, волоча салазки,
Заехав в этакую даль,
Прохожий косится с опаской
На быта мрачную деталь.
Зима 1941–1942.
Ленинград.
VI.
Как привиденья беззаконные,
Дома зияют безоконные
На снежных площадях.
И, запевая смертной птичкою,
Сирена с ветром перекличкою
Братаются впотьмах.
Вдали, над крепостью Петровою,
Прожектор молнию лиловую
То гасит, то зажжёт.
А выше – звёздочка булавкою
Над Зимней светится канавкою
И Город стережёт.
1942 год.
Ленинград.
Читая Диккенса.
Никнет, дрожит фитилёк,
Копоти больше, чем света.
Но ни один огонёк
Не был дороже, чем этот.
Диккенс забытый. Добром
Дышит бессмертным страница.
И сострадания бром
С повестью в сердце струится.
Тьма за окном, как в аду.
Что эта тьма затаила?
Чую, с Добром не в ладу
Ночи нечистая сила.
Слышу, взрывается мрак,
Бьёт пулемёт под сурдинку.
Снова проклятый маньяк
Смерти заводит волынку.
Что ему светлая ширь
Дум, милосердья, любови?
Крови возжаждал, упырь,
Уничтоженья и крови!
Никнет, дрожит фитилёк,
Словно на тоненьком стебле
Сел золотой мотылёк,
Ветра дыханьем колеблем.
Но, принимая из рук
В руки его, как лампаду,
Мы пронесём его, друг,
Через войну и блокаду.
1942 год.
Ленинград.
Майский жук прямо в книгу с разлёта упал,
На страницу раскрытую – «Домби и сын».
Полежал и по-мертвому лапки поджал.
О каком одиночестве Диккенс писал?
Человек никогда не бывает один.
1942 (?)-1943 (?) годы.
Ленинград.
Этот год нас омыл, как седьмая щелочь,
О которой мы, помнишь, когда-то читали?
Оттого нас и радует каждая мелочь,
Оттого и моложе как будто бы стали.
Научились ценить всё, что буднями было:
Этой лампы рабочей лимит и отраду,
Эту горку углей, что в печи не остыла,
Этот ломтик нечаянного шоколаду.
Дни «тревог», отвоёванные у смерти,
Телефонный звонок – целы ль стёкла? Жива ли?
Из Елабуги твой самодельный конвертик –
Этих радостей прежде мы не замечали.
Будет время, мы станем опять богаче,
И разборчивей станем, и прихотливей,
И на многое будем смотреть иначе,
Но не будем, наверно, не будем счастливей!
Ведь его не понять, это счастье, не взвесить!
Почему оно бодрствует с нами в тревогах?
Почему ему любо цвести и кудесить
Под ногами у смерти, на взрытых дорогах?
1942 год.
Ленинград.
Сыну.
Ты пишешь письма, ты зовёшь,
Ты к жизни сытой просишь в гости.
Ты прав по-своему. Ну что ж!
И я права в своём упорстве.
Мне это время по плечу, -
Не думай, что изнемогаю.
За битвой с песнею лечу
И в ногу с голодом шагаю.
И если надо выбирать
Судьбу – не обольщусь другою,
Утешусь гордою мечтою –
За этот Город умирать!
1943 год.
Ленинград.
Весна 1943 года.
Наперекор событиям живу
И радуюсь апрельской непогоде.
Гляжу с моста на бурную Неву, -
Свистит и суетится пароходик.
И манит к странствиям весенняя вода,
И дует ветер корабельный,
А плыть куда? В какие города?
Когда доплыть нельзя нам и до Стрельны.
Блокада! Вот оно, проклятое кольцо,
Невы свободной тяжкое удушье,
И запах гари с берега, в лицо,
И облаков весенних равнодушье, -
Нет! Мимо, мимо пролетай, апрель!
Ещё ты мне не сверстник, не попутчик.
Закалена и выстрадана цель,
Мне от неё не отвлекаться лучше!
1943 год.
Ленинград.
Непредвиденный случай,
Иль удача моя.
Или просто живучей
Уродилася я, -
Но была не легка мне
Участь, - день ото дня,
Так вот, с камня на камень
Перепрыгивать пламень
Над пучиной огня.
Угадать направленье,
Сил удвоить запас,
Чтобы ни на мгновенье
Дальний берег спасенья
Не терялся из глаз.
Верить, верить со страстью
В этот берег, такой
Очевидный, что счастья
Слышать пульс под рукой…
О какой же геройской
Говоришь ты судьбе?
Это всё только поиски
Троп, ведущих к тебе.
1943 год.
Ленинград.
А Муза не шагает в ногу.
Как в сказке, своевольной дурочкой
Идёт на похороны с дудочкой,
На свадьбе плачет у порога.
Она, на выдумки искусница,
Поёт под грохот артобстрела
О том, что бабочка-капустница
В окно трамвая залетела.
О том. что заросли картошками
На поле Марсовом зенитки,
И под дождями и бомбёжками
И те, и эти не в убытке.
О том. что в амбразурах Зимнего
Дворца пустого свиты гнёзда,
И только ласточкам одним в него
Влетать не страшно и не поздно.
И что легендами и травами
Зарос, как брошенная лира,
Мой Город, осиянный славами, -
Непобеждённая Пальмира!
1943 год.
Ленинград.
Тишина.
День странно тихий. Он такой,
Каким давным-давно уж не был.
И мы, как воду, пьём покой
Непотревоженного неба.
Нам тишина – почти обновка,
Почти что возвращённый рай.
Уже на прежних остановках
Спокойно люди ждут трамвай.
И гусеница ребятишек
По солнцу в ближний сквер ползёт.
Теперь ничто их не спугнёт.
Капель одна с весенней крыши
На них, быть может, упадёт.
О, Город мой! Дышать мне вольно,
В лицо мне веет ветер твой,
Что ж мне не весело, а больно
Глядеть в просторы за Невой?
И думать пристально, бесцельно
О тех, кого я не верну,
Кто пал за Пулково, за Стрельну,
За нас, за эту тишину…
1944 год.
Ленинград.