Автор статьи: Олег Прохоренко. Опубликовано в газете «Вятский наблюдатель», №6, 8 февраля 2002 года.
Я встретил его в автобусе. Он ехал из столовой, с Менделеева, домой. Бог мой, в тридцатиградусный мороз, когда не прикрытые шапкой уши готовы свернуться в трубочку, он был в одной легкой хлопчатобумажной рубашонке с короткими рукавами, застегнутой почему-то на канцелярские скрепки, брюках и демисезонных ботиночках.
С плеч, как мантия, спадала накидка из синего полиэтилена, прикрепленная к веревке тоже на скрепки, только на размер побольше. Чтобы найти его место обитания в следующий раз пришлось изрядно попотеть. Вспомнили люди и его имя, и фамилию. Но адрес дома называли лишь приблизительно. Пару раз даже пришлось выслушать версию о том, что нет уже такого человека, что, мол, умер.
А он и правда умер — для общества. Из своей квартирки на улице Мира — за «Автолюбителем», где обитаема только кухонька, а по вечерам даже не заметишь в окнах огня, он, Борис Мошонкин, выходит теперь редко. Только изредка съездит в столовую да зайдет в магазин за хлебом да молоком. К себе редко кого пускает, то ли из-за того, что боится ограбления, то ли не хочет, что б в его личную жизнь кто-то совал свой нос, а может, просто не слышит. Звонок у него не работает.
А ведь был он когда-то живой легендой, символом, можно сказать, Кирова. Фильм Алексея Погребного (ГТРК «Вятка») о «спартанце», который и зимой и летом ходит в одних шортах, сандалиях и нитяной кольчужке из двух авосек, показывали на ЦТ и даже, говорят, за границей.
СПАРТАНЕЦ XX ВЕКА
В пятом классе, изучая курс античной истории, Борис Мошонкин, открыв рот, слушал историю о безрассудной смелости легендарных спартанцев, умеющих биться в одиночку с сотней противников.
Жила их семья в Зуевке, и отец, машинист паровоза, поощрял поначалу рвение сына, начавшего закалять себя морально и физически: будешь, мол, сильным, закаленным и обществу пользу принесешь. А когда Борис занялся лыжами, посоветовал ему прыгать, как с трамплина, с плотины пруда.
Юный спартанец, проводив отца на станцию, отправлялся в кино. Смотрел фильмы про Спартака, Суворова, Тарзана и все больше утверждался в своем стремлении. В школе его уже тогда не понимали, за партой сидел один, ведь всегда ходил «прохладно», без пальто и часто босиком. И спал иной раз на земле прямо между грядок. Зато уважал его учитель физкультуры за универсальность. Во всех видах спорта равных Борису Мошонкину не было.
Началась война. Бориса призвали в армию, правда, на фронт так и не попал — из-за руки, поврежденной когда-то, не мог стрелять, вот и остался в тылу в 71-м запасном стрелковом полку.
ТРЕНЕР ОТ БОГА
А уж после войны поехал осуществлять свою мечту в Ленинград. Парусиновый портфельчик с парой белья, кирзовые сапоги и чашка сухарей — вот и весь нехитрый скарб абитуриента института физкультуры Бориса Мошонкина. Закончил институт с отличием. Остальные краснодипломники подались в сборные страны, а он отправился на Родину, в Киров, тренировать подрастающее поколение.
—Тренер был от Бога, — вспоминает о нем один из его питомцев, — у одних отцы сидели, у других сажали, а они все шли на Детский стадион к Мошонкину. Скольких пацанов он тогда с улицы увел, с кривой дорожки!
Историй со странностью Бориса Степановича в одежде было много, и забавных, и совсем трагичных. Как-то раз, когда повез хоккейную команду в Москву на соревнования, его задержали блюстители порядка. Привели в отделение, потребовали паспорт. А он р-р-раз все двадцать паспортов команды на стол — выбирайте! Подивились, но отпустили.
КОНЕЦ ФАМИЛИИ
А вот когда родился сын Сергей, он решил его, грудного малыша, закалять, приучать к спартанству и положил, пока жены Нины не было дома, на железный лист возле печки. Та, как увидела, закатила скандал. Ты, мол, сына не любишь, смерти его желаешь. А потом, так и не дождавшись обещанной за тренерство Борису Степановичу квартиры, забрала сына и уехала с ним в Сибирь. Вышла там снова замуж.
Борис Мошонкин и это пережил, продолжая, как и прежде, с самого утра и до позднего вечера, отдаваться любимому делу.
О жене вспоминает и сейчас с нежностью: «Она ведь, когда меня первый раз увидела, бросила институт и родила мне сына, красавца-хулигана. На пляже ее фигуре многие могли бы позавидовать. И Сергей в нее вышел, такой же скуластый, как Тухачевский». Фотокарточку Сергея он носит в профсоюзном билете под сердцем всегда с собой. Молодой бравый матрос в бескозырке. А потом сына не стало.
Он рассказал, как пару раз прилюдно, в очереди ли по квартплате или на улице, задумавшись о сыне, терял сознание и падал в обморок, ушибшись до крови. Поэтому ходит сейчас по улице только с внушительных размеров сумкой под мышкой, чтоб мягче было падать. Пожалился, и что сын Сергей отказался от отца, взяв себе фамилию Макаров. И что вот теперь уже нет у него продолжателя фамилии, рода Мошонкиных, хоть свою квартиру он и завещал внуку. Так и сказал, пристально, глядя мне в глаза, своими слезящимися, но непокорными:
«Конец нашей фамилии, роду Мошонкиных конец, вот что страшно!»
Ему через два года стукнет восемьдесят. Еще в свой семидесятилетний юбилей, к которому готовился полгода основательно, давал в «Авангарде» бенефис, читал стихи любимых Пушкина и Лермонтова, пел Шаляпинские песни, он отказался от спартанского образа жизни. Хотя отказался совсем — это, наверное, громко сказано. Ведь ходит он и сейчас без пальто, мяса не есть принципиально. А перебивается черным хлебом с чаем, растягивая, как и многие, скудную свою пенсию в тысячу рублей на месяц. И мечтает дожить до лета, чтобы дождаться в гости внука.