Утром она снова надела красные балетки и вышла из дома, сомневаясь, что они будут уместны в холодных черепашьих коридорах. На троллейбусной остановке они запылились, из радостно-красных стали какими-то бурыми, серыми, она почти расстроилась этому, но поток снёс её в раскрывшиеся двери, чуть не зазевалась, и троллейбус пополз дальше. Через девять станций она сошла, нырнула в закоулки, стараясь ступать осторожно, не попадаясь в июльскую серую пыль мысками балеток, и в конце концов вышла на асфальт, к большой дороге. В ясные дни с проспекта было видно крыши башен на другой стороне залива, но она ничего не видела, интуитивно натягивая шляпку ниже на глаза, и всё думала, не зря ли надела шляпку, может, стоило взять другую, белую, чтобы сочеталась с блузкой? И всё чаще начинала поправлять одежду, подходя к монументальному зданию-пятидесятнику, этому белоснежному музею с золотыми буквами над разной аркой. В пятидесяти метрах от музея она купила апельсины, немного подумав, набрала несколько яблок – делать пюре. И в музей её пустили, потому что уже давно знали.
Она сдала плащ, несмотря на то, что в музее всегда было холоднее, чем на улице, и сдала шляпку, чтобы пригладить волосы. В ожидании профессора она платком протерла все яблоки от пыли, и совсем забыла об апельсинах, потому что он вошёл в комнату ожидания на самом последнем яблоке, и за апельсины она даже не взялась. Профессор улыбнулся ей, как улыбается любой постоялец музея – только губами, не двигая глаз, будто не теряя способности видеть изменения в чужом лице: но она была слишком возбуждена, чтобы следить за приличием и улыбнуться в ответ, наверное, поэтому он поспешил пригласить её в зал. Проходя длинные тёмные коридоры с высокими потолками она робела спросить: всë ли в порядке? Как она? И профессор не спешил ей отвечать, улыбаясь, будто забыл отключиться, в тонкие тёмные усы. Когда он начинал говорить на совершенно чужие ей темы, и его голос наполнял пустые помещения, толкал кафельные стены и давил, окатывал их обоих полым куполом так, что ей, со свежими воспоминаниями о сиесте, становилось дурно, но она не была способна себе в этом признаться, считая это пустяком, временным неудобством на пути к счастью встречи, и цель оправдывала средства. Когда они пришли профессор оставил её подождать, скрывшись за резными дубовыми дверями. Её это не испугало, но утомило, она позволила себе прислониться плечом к стене, едва слышно и устало выдыхая. Через секунду профессор позвал её внутрь. Среди десятков детей, мирно спящих в своих банках, она сразу узнала свою: блаженная полуулыбка и веки-полумесяцы. Её нос, лоб её отца. Балетки не стучали, а шлëпали по черепашьему полу, и звук отдавался эхом на четыре соседних зала, но она его даже не слышала. Ребёнок не дышал, и она пожалела, что не может дотронуться пальцем до её ладошки, которую та несомненно тут же схватит и уже не отпустит никогда, пожалела, как жалела уже семь месяцев, каждый вторник каждой недели. Вдруг ей показалось, что дочь поморщила лоб, и она подпрыгнула на месте, обернулась на профессора, сияя, желая, чтобы он разделил с ней эту радость, это счастье, и профессор улыбнулся ей, только своей обычной, медицинской улыбкой, но она уже не видела. Она говорила: «Здравствуй, моя балерина, ты хорошо спишь? Питайся в меру, чтобы сохранить фигуру для jetè, это самое сложное. Совсем скоро мы узнаем, какой же подъем у твоей крохотной ножки, такой крохотной ножки, ах, я даже совсем не вижу её! Миниатюрная Жизель, ты будешь примой, мама точно это знает, Жизель!» И когда время вышло, профессор коснулся её плеча и осторожно направил, восторженную, затуманенную мечтами о будущем своей дочери мать, к арочному выходу с другой стороны зала. Он проводил её до гардероба, помог одеться и довёл до двери, оставляя среди гербер, растущих в палисаднике рядом с музеем, пока полдневное солнце не опалит ей веки, наконец возвращая к жизни. А потом он вернулся в музей. На этот раз на несколько минут он остановился перед колпаком экспоната номер семьдесят четыре, раздумывая, как же интересно помешательство, которое назвало дочерью тело, лишённое ног.
Автор текста: Эос