Свет больно ударил по глазам. Выставив перед собой руку и сильно щурясь, Анна Вырубова сделала маленький шажок, пересекая порог здания Трубецкого бастиона. Ноги слушались с трудом, спина налилась свинцовой болью. Она тяжело опиралась на трость, норовившую так и вырваться из рук.
Она давно потеряла счет времени. Точно помнила лишь одно - арест произвели в марте. На ней все еще было теплое пальто, ткань которого теперь липла к спине. Какое сегодня число? Впрочем, не все ли равно? Она не была уверена даже в месяце - июль или уже август.
Рядом с ней шли какие-то женщины. Должно быть такие же заключенные, как и она. Некоторые жались друг к другу, громко плача. Объятия эти безжалостно разрывал сопровождающий их конвоир - низенький мужичок в замызганной косоворотке. В прошлом такого типа самого бы повели под конвоем. Брань, слетающая с его губ, уже не трогала Анну Александровну. Она стала привычной мелодией прибывания в Петропавловской крепости.
***
Она и помыслить не могла, что когда-нибудь окажется узницей. Прежние знакомые предупреждали ее о подобной участи. Ею, ближайшей подругой императрицы, не могла не заинтересоваться новая власть. Анна лишь посмеивалась в ответ. Кто мог тогда представить, что бунт не будет подавлен? Что катастрофа, которой казалось восстание, окажется лишь преддверием того ада, который разверзнется позже?
Она ни минуты не колебалась, отправившись в Царское Село. Ее место было с Семьей. Они и были ее семьей, дворец - домом. Каждый его уголок, каждая вещь хранили воспоминания о былых счастливых временах. На что бы ни пал ее взгляд, он воскрешал ушедшие дни, наполнял комнаты давно отзвучавшим смехом.
Им позволили провести вместе пару недель, напоенных страхом ожидания и отвержением происходящего. Слова утешения, несбыточных надежд и бравурных речей перемежались молитвами. Все не могло оказаться так серьезно, как начинало казаться. Все должно было закончиться. Оно и закончилось, но как...
Поначалу Анна не осознавала, через что ей предстоит пройти. Услышав, что ее арестовывают по приказу Керенского, испытала не страх, а скорее возмущение. Кто такой этот Керенский? Министришка? Анне Александровне приходилось встречаться с людьми куда более высокого полета. Арест, конечно, вещь неприятная, но Анна была уверена - она сможет поставить выскочку на место.
Какая глупость! Уже в машине, везущей ее в петропавловку она поняла, кто теперь хозяева новой жизни. Полковник, сопровождавший ее, оказался первым в череде жестоких людей, в чьей власти оказалась Анна Александровна. Ее бунт был погашен едва начавшись. Ей напросто приказали закрыть рот, если она не желает, чтобы его закрыли насильно. А затем... Затем началась самая настоящая пытка. Напрасно она старалась не слушать. Клевета, последние годы лившаяся на нее из желтых газет, в устах Полковника звучала, как приговор. Он с наслаждением подтрунивал над ней, и Анне Александровне с трудом удавалось сдерживать свой гнев. Еще никогда ни один мужчина не говорил с ней в подобном тоне, не обвинял в распутстве.
- Вам с вашим Гришкой надо бы поставить памятник, что помогли свершиться революции*, - глумился конвоир. - Даже не знаю, награждать вас будут или расстреливать.
Анна Александровна вздрогнула. Прокралась предательская мысль - а ведь они и в самом деле на это способны! - и Анна Александровна похолодела. Взгляд ее упал на маленькую церквушку, мимо которой они проезжали, и Анна Александровна перекрестилась. Полковник усмехнулся.
- Нечего вам креститься. Лучше бы молились за несчастных жертв революции.
А потом началось. Ее бросили в одиночную камеру Трубецкого бастиона. Дни проходили, а никто не спешил ее вызывать. Наконец, измученную и изголодавшуюся, ее подвергли допросу. Казалось, он длился вечность, хотя потом, идя под часами в коридоре, Анна увидела, что прошло всего четыре часа. Некий господин, хотя теперь вернее называть этих субъектов "гражданин", требовал подтвердить ее правдивость всех россказней, которые распускала желтая пресса. Спрашивал, в каких отношениях состояла императрица с Григорием. Правда ли, что по его протекции назначались министры? Не просила ли Александра отправить Анну некоторую корреспонденцию?
В тот день с ней говорили любезно, но потом все закончилось. Сперва были только крики. Потом с ее кровати унесли тюфяк и подушку. Анне казалось, что худшего наказания быть не может. Какая глупость! Однажды дверь в ее камеру отворилась. Солдат, приставленный к Анне, велел ей снять кольца и образки. Кольца она отдала, а с образками не пожелала расстаться. Спрятала на груди. Она и помыслить не могла, что произойдет дальше. Анна до сих пор помнила, как по полу покатились пуговки ее блузки, как ее, полуобнаженную, солдат жестокими ударами выволок из камеры в коридор, где находились другие мужчины, а когда она в ужасе замерла, захохотал:
- Эта женщина совсем отупела от разврата.
За кольцами приходили снова. Обыскивали камеру. Не верили, что скромные украшения были единственным, что носила царская подруга. А Анна никогда не была богата. Напрасно газеты приписывали ей баснословное состояние. К деньгам она была равнодушна, нарядов не любила. Знала, что тучна и нехороша, а потому не видела причин наряжаться. Считала подобные ухищрения оскорбительными. Лишь раз, на Зимнем балу, залюбовалась своим отражением в зеркале, да и то тотчас себя отдернула - пустое.
Первые месяца были ужасны. Жестокий надзиратель, тот, что рвал на ней блузку, не терял возможности оскорбить. Обращался исключительно матом, мог, проходя мимо, ударить, плюнуть в еду, зная, что изголодавшаяся Анна все равно съест отвратительную похлебку. Поход к тюремному врачу стал вершиной издевательств - власть хотела знать, девственна она, как утверждала, или нет.
Бог есть, и он велик! После того кошмарного дня все изменилось. На следующем допросе Полковник выглядел несколько смущенным, называл "Анной Александровной", и говорил тише. Всегдашний мучитель надзиратель уехал в отпуск, а новый, совсем еще зеленый мальчишка, почему-то ее стеснялся.
Ее больше не считали любовницей Распутина. Все это время, терпя страшные мучения, она ни на секунду не отказалась от истины, какие бы блага это ей ни сулило. А значит, выходило, и все остальное, что она говорила, было правдой.
Надзиратель вернулся спустя месяц. Вошел в ее камеру медленным шагом, молчал. Если что и могло напугать Анну Александровну, то только это молчание. Затем, старательно пряча взгляд, положил перед ней кусок хлеба и пакет с сахаром.
Проходили дни, а ее недавний мучитель оставался таким же тихим и смущенным. Постепенно стал отвечать на ее всегдашние приветствия....
... Приехав в деревню, чтобы навестить семью, первое, что увидел надзиратель, была фотография Анны Александровны, висящая над кроватью любимого младшего брата. Выяснилось, что именно Анна Александровна была тем самым ангелом, который не дал Коленьке умереть. Сидела с ним ночами, выхаживала, а, когда окреп, от лица Коленьки писала письма родителям и единственному брату Сашке...
С приходом лета все изменилось. Уходя с допроса, Анна Александровна привычно поблагодарила Полковника.
- За что вы благодарите? - впервые полюбопытствовал он.
-Знали бы вы, какое счастье, четыре часа сидеть в комнате с окном и видеть за окном зелень!
С тех пор ее короткие выходы во двор стали длиннее. А затем Анну и вовсе отпустили... Но спустя несколько месяцев арестовали снова.
Пять арестов! Страшнее всего было оказаться на "Полярной звезде". Уже давно привыкшая к ужасам неволи, Анна Александровна плакала, как ребенок, видя, во что превратилась царская яхта, на которой она была так счастлива. Воспоминания мучили ее, и Анна практически с радостью перешагнула порог крепости, когда спустя пять дней ее отправили в камеру.
На этот раз она была в общей. Среди арестанток были женщины самых разных сословий. Анна Александровна с удивлением обнаружила прежнюю знакомую, княжну N, а так же актрису, чье имя не сходило с афиш. Крестьянские женщины поначалу держались обособленно, но потом и они прониклись симпатией к "Аннушке", говорили с ней о мужьях, сражавшихся на войне, о детях. Анна в ответ рассказывала о Царском лазарете. Однажды Дуняша, одна из таких женщин, вернулась в камеру взволнованной.
- Аннушка, твое имя в списке! - выпалила она.
В камери повисло мучительное молчание. Крестьянских женщин руководство охотнее ставило на мелкие должности. Дуняша, обученная письму, под диктовку писала письма, составляла расстрельные списки...
***
Она простилась со всеми. Хотела что-нибудь оставить на память, но ничего своего не было. Во дворе ее отделили от группы других женщин. Сказали - переводят в другую тюрьму. Ждали, ждали, ждали.
Машины все не было, тогда солдатик, приставленный к ней, не выдержал.
- Семеныч, может, ну его? Голову уже печет! Давай на трамвае ее отвезу. Тут совсем рядом!
Семёныч потер усы.
- А чай не сбежит?
Солдатик ухмыльнулся.
- Ты посмотри на нее. Еле на ногах держится. Забери трость - упадет. Ну, ничего, недолго ей мучиться осталось, скоро все закончится.
Семеныч окинул Анну Александровну пристальным взглядом и кивнул...
...Шли медленно. Анна Александровна не поднимала глаз от земли, не хотела видеть, во что за это время превратился родной город. Радовалась траве и маргариткам. Трамвая тоже не было. Солдатик тяжело отдувался, Анна Александровна с трудом держалась на ногах.
- Стой здесь, - велел он. - Пойду гляну, что с транспортом на соседней.
Он ушел. Анна устало опустилась на скамейку и закрыла глаза. Она устала. Устало настолько, что ей было все равно, что ее везут на расстрел. Только бы поскорее это кончилось.
- Анна Александровна?
Она открыла глаза.
Анна не сразу узнала стоящего перед ней мужчину. В прошлом она видела его в офицерской форме. И волосы его были жгуче-черными, а не седыми. Долгие часы они провели в разговорах в лазарете, когда немцы казались худшей из бед.
Теперь они молчали, глядя на тени прежних себя. Наконец, мужчина опустил руку в карман и извлек из него пачку денег.
- Возьмите, - прошептал он, - Это все, что у меня есть. Пятьсот рублей. Прошу вас, Анна Александровна.
Она протянула руку почти машинально. Жаркий июльский день исчез, как наяву Анна Александровна видела лазарет, и громкоголосого офицера, умолявшего доктора Гедройц разрешить ему поиграть на гитаре.
- Какая гитара? Вы в своем уме? Не для того над вами пять часов корячились, собирая руку, чтобы теперь ее ампутировать!
Воспоминание исчезло. Как и исчезла фигура знакомца. Анна и вовсе сочла бы все обморочным видением, если бы не стопка ассигнаций, все еще зажатых в ее руке.
Какая насмешка судьбы! Теперь, когда ее жизнь окончена, провидение посылает ей встречу...
- Аннушка!
Это не могло быть правдой! Просто не могло! Но было. Рядом с ней стояла княгиня N-ская. Они не виделись десятки лет. В последний раз у отца Иоанна Кронштадтского, незадолго до его смерти. Перед ее глазами вспыхнул образ святого, и внезапно силы, давно оставившие Анну, вернулись к ней вновь.
Неслучайно Бог посылает ей эти встречи. Неслучайно она знала святого и говорила с ним. Семья погибла лишь потому, что смирилась со своей участью и не пыталась бежать. Но она не отвергнет божью длань.
- Не давайтесь в руки врагов, - прошептала княгиня. - Я буду за вас молиться. Батюшка Иоанн не оставит вас.
И не оставил. Ковыляя на подгибающихся ногах, то и дело опираясь всем весом на трость, Анна свернула за угол дома и почти сразу же увидела извозчика.
- На вокзал, скорее! - выкрикнула она, толком еще не решив, куда отправится, и тот согласно кивнул...
На этот раз она не оставила шансов себя найти. Больше не пряталась у знакомых, а просила поселиться у их знакомых. Жила на чердаках, в подвалах, даже в трамвайном депо. Когда порвались ботинки, ходила босиком, сливаясь с толпой нищих, наполнивших столицу. Лишь спустя месяцы им с матерью довелось вырваться из России в Финляндию. Босая, осунувшаяся, с одной котомкой вещей, в декабре 1920 года Анна Александровна навсегда покинула Родину. Казалось, что на этом ее жизнь закончена, а здоровье безвозвратно подорвано, но у судьбы были другие планы. Она прожила восемьдесят лет, и скончалась в июле 1964 года, приняв постриг и написав книгу воспоминаний, впику ложных "Мемуаров фрейлины императрицы", созданной по заказу советского правительства.