Он стоял на перроне. С чемоданом, купленным в спешке, и билетом в один конец. В кармане — смятая записка: «Прости. Я не могу».
— Эй, парень! — проводница машет рукой. — Ваш поезд через десять!
Десять минут. Всего десять минут, чтобы понять — зачем? Уехать от маминых слёз? От её фразы, которая режет: «Ты всё больше на него похож».
— Лёша?.. — голос за спиной. Знакомый. Слишком знакомый.
Обернулся. Отец. В том же потрёпанном кожаном пальто, с сигаретой в руках. Как будто пять лет не прошло.
— Ты… куда? — спросил он. Голос хриплый. От водки? Или от возраста?
— В Питер. Устроился там, — ответил я. Коротко. Резко. Чтобы не вспомнить, как он уходил тогда: «На неделю, сынок». А вернулся через пять лет.
Он засмеялся. Невесёлый смех, как скрип ржавой двери.
— Прямо как я. В восьмидесятом. Тоже сбежал. Только билет был не на поезд, а на стройку.
Молчу. Смотрю на часы. Семь минут.
— Мать звонила, — бросает он вдруг. — Рыдала. Говорит, ты её даже не попрощался.
Сердце ёкнуло. Мама. Её лицо в окне на пятом этаже, когда я выбегал из подъезда…
— А ты с ней попрощался? — огрызаюсь. — Когда уходил в магазин за сигаретами и пропал на полгода?
Тишина. Поезд гудит вдали. Отец смотрит на рельсы, будто ищет в них ответ.
— Знаешь, почему я вернулся? — говорит он неожиданно. — Не к ней. К тебе.
ПЯТЬ МИНУТ.
— Врёшь, — шепчу. — Ты вернулся, потому что бабка умерла. И квартиру нужно было продать.
Он резко поворачивается. Глаза — узкие щёлки.
— А ты всё ещё веришь её сказкам? — шипит. — Она ненавидела меня. Как и ты.
В горле ком. Хочу крикнуть: Да! Ненавижу! Но…
— Зачем ты пришёл? — вместо этого спрашиваю.
Он достаёт из кармана конверт. Потёртый, жёлтый.
— Твоё. От матери.
Внутри — фото. Мне шесть. Мы на рыбалке. Он смеётся, я держу удочку выше роста. Солнце. Отец. Счастье.
— Она просила отдать, когда решишь сбежать, — говорит он. — Думала, остановит.
ТРИ МИНУТЫ.
Поезд приближается. Громыхание колёс заглушает дыхание.
— Лёша… — отец кладёт руку мне на плечо. Впервые за десять лет. — Останься.
— Почему? — срываюсь. — Чтобы слышать, как она плачет по ночам? Чтобы винить себя за то, что не смог вас спасти?
Он отводит взгляд.
— Чтобы… попробовать спасти нас. Обоих.
Гудок. Двери открываются. Люди спешат внутрь. Я сжимаю чемодан. Конверт. Фото.
— БИЛЕТЫ! — кричит проводница.
Отец поворачивается уходить. Сгорбленный. Вдруг — старик.
— Пап… — вырывается само.
Он оборачивается. Глаза мокрые. Или дождь?
— У меня… два билета, — говорю. — На рассвет.
УТРО. Мы сидим в пустом вагоне. Кофе в пластиковых стаканах. Молчим. За окном — поля, туман, первые лучи.
— Она осталась одна, — говорю, сжимая фото. — Мама.
Отец вздыхает.
— Нет. С ней тётя Люда. Она… сильнее нас.
— Ты ей позвонил?
— Да. Сказал, что едем — разгребать завалы.
Я улыбаюсь. Впервые за годы.
— Какие завалы?
— Те, что я оставил.
Поезд мчится вперёд. Куда? Неважно.