27 января мы отмечаем 81 год с момента снятия блокады Ленинграда. Блокада началась 8 сентября 1941 года и продолжалась 872 дня. Она стала самой кровопролитной в истории человечества. Фашисты сбросили на город 107 тысяч авиабомб и выпустили 150 тысяч снарядов. Но самым страшным врагом ленинградцев был голод.
Люди умирали от голода
Гитлер принял решение стереть Ленинград с лица земли. Планировалось окружить город и разрушить непрерывными бомбардировками с воздуха. Был отдан приказ: ни один немецкий солдат не должен войти в город, а местные жители, пытающиеся пересечь линию фронта, должны быть уничтожены.
В первые дни войны многие ленинградцы ушли на фронт, формировались отряды самообороны. Дмитрий Сергеевич Лихачев в числе прочих «белобилетчиков» был зачислен в институтский отряд самообороны и дежурил в Пушкинском Доме во время бомбежек.
Первыми немцы разбомбили все продовольственные склады, в городе был введен карточный режим на продовольствие. Самая минимальная норма хлеба пришлась на ноябрь и декабрь 1941 года. По ней полагалось рабочим 250 граммов хлеба, всем остальным – 125 граммов. При этом он состоял из опилок, соды, бумаги и лишь малой части муки. Люди начали умирать от голода.
«Обычно семьи умирали не сразу. Пока в семье был хоть один, кто мог ходить и выкупать хлеб, остальные, лежавшие, были еще живы. Но достаточно было этому последнему перестать ходить или свалиться где-нибудь на улице, на лестнице (особенно тяжело было тем, кто жил на верхних этажах), как наступал конец всей семье.
По улицам лежали трупы. Их никто не подбирал. Кто были умершие? Может быть, у той женщины еще жив ребенок, который ее ждет в пустой холодной и темной квартире? Было очень много женщин, которые кормили своих детей, отнимая у себя необходимый им кусок. Матери эти умирали первыми, а ребенок оставался один. Так умерла наша сослуживица по издательству – О.Г. Давидович. Она все отдавала ребенку. Ее нашли мертвой в своей комнате. Она лежала на постели. Ребенок был с ней под одеялом, теребил мать за нос, пытаясь ее «разбудить».
Стационар для дистрофиков
Академик Лихачев был истощен до такой степени, что попал в стационар для дистрофиков в Доме ученых.
«Преимущество этого стационара было то, что туда брали без продуктовых карточек. Карточки оставались для семьи. Зина провожала меня с санками. На санках была постель: подушки, одеяло, уходить было страшно. Вдруг эта разлука навсегда? В Доме ученых комнаты для дистрофиков немного отапливались, но все равно холодно было очень. Комнаты помещались наверху, а ходить есть надо было вниз в столовую, и это движение вверх и вниз по темной лестнице очень утомляло. Ели в темной столовой при коптилках. Что было налито в тарелках, мы не видели. Смутно видели только тарелки и что-то в них налитое или положенное. Еда была питательная. Только в Доме ученых я понял, что значит, когда хочется есть. Есть хотелось так, как никогда: это оживало тело! И особенно хотелось есть после еды. В перерыве между едой лежал в кровати под одеялами и мучительно ждал новой еды, шел, ел и снова начинал ждать еды». Некоторые люди не выживали даже в стационаре: у них была необратимая стадия дистрофии. «Они не хотели есть, лежали черные, губы тонкие, как бумага, обтягивали и обнажали зубы. Некоторые ученые крали или подделывали талончики, по которым нам отпускали завтрак, обед и ужин. Подделать эти талончики было не так уж трудно. На этом «деле» поймали доктора наук – кажется, астронома или химика».
Многоразовые могилы
25 декабря 1941 года в Ленинграде разрешили массовые захоронения, всего, по данным кладбищ, за период с 1 июля 1941 года по 1 июля 1942 года захоронено 1 093 695 тел умерших.
Дмитрий Лихачев вспоминает, как умер его отец и как спекулянты наживали себе капитал на смерти.
«Он лежал на диване в маминой комнате, и ему было совсем плохо, когда я к нему пришел рано утром. Он только повторял: «Царица небесная!» Дети в соседней комнате не понимали, что дедушка их умирает. Он вздохнул в последний раз. Я закрыл ему глаза старыми большими рублями XVIII века – единственной памятью от его матери Прасковии Алексеевны». «Как хоронить? Надо было отдать несколько буханок хлеба за могилу. Гробы не делали вообще, а могилами торговали. В промерзшей земле трудно было копать могилы для новых и новых трупов тысяч умиравших. И могильщики торговали могилами уже «использованными», хоронили в могиле, потом вырывали из нее покойника и хоронили второго, потом третьего, четвертого и т.д., а первых выбрасывали в общую могилу». Родственники привязали к санкам покойного, обмотанного в простыню, и повезли к Народному дому.
«В саду Народного дома на месте летней эстрады его положили среди тысяч других трупов, тоже зашитых в простыни или вовсе не зашитых, одетых и голых. Это был морг. Отпевали мы отца перед тем во Владимирском соборе. Горсть земли всыпали в простыню – одну за него, другую по просьбе какой-то женщины, отпевавшей своего умершего неизвестно где сына». Родственники боялись, что, пока отец лежит в морге, его разденут, простыни срежут, золотые зубы выломают.
Хлебовозки-катафалки
В морг время от времени приезжали машины, грузили тела штабелями и везли на Новодеревенское кладбище, хоронили в общей могиле.
«Я несколько раз видел, как проезжали по улицам машины с умершими. Эти машины, но уже с хлебом и пайковыми продуктами, были единственными машинами, которые ходили по нашему притихшему городу. Трупы грузили на машины «с верхом». Чтобы больше могло уместиться трупов, часть из них у бортов ставили стоймя: так грузили когда-то непиленные дрова. Машина, которую я запомнил, была нагружена трупами, оледеневшими в самых фантастических положениях. Они, казалось, застыли, когда ораторствовали, кричали, гримасничали, скакали. Поднятые руки, открытые стеклянные глаза. Некоторые из трупов голые. Мне запомнился труп женщины, она была голая, коричневая, худая, стояла стояком в машине, поддерживая другие трупы, не давая им скатиться с машины. Машина неслась полным ходом, и волосы женщины развевались на ветру, а трупы за ее спиной скакали, подпрыгивали на ухабах. Женщина ораторствовала, призывала, размахивала руками: ужасный, оскверненный труп с остекленевшими открытыми глазами!» В Ленинграде во избежание эпидемий с февраля 1942 года было организовано сожжение тел умерших, в результате чего было кремировано более 117 500 умерших. В качестве топлива использовалась древесина разобранных зданий, а также сланцы, имевшиеся на складах Ленгорпромстрома. Это позволило с 1 июня 1942 г. отказаться от братских захоронений на кладбищах.
Весна
Значительная часть колхозных и совхозных земель, перед войной снабжавших город овощами, оказалась на оккупированных территориях. Весной 1942 г. было решено использовать все свободные участки земли в городе под огороды. Семена выдавали бесплатно. Специалисты Ботанического сада выращивали рассаду для ленинградцев.
«Нам выдали капельку семян редиски. Мы устроили огород в квартире, перевернули обеденный стол вверх ножками, ножки отвинтили, насыпали земли из сквера на Лахтинской, поставили у окна и посадили редиску. Потом ели траву этой редиски как салат, для витаминов. В мае мы уже ели лебеду и удивлялись, какая это вкусная трава. Лебеду испокон веку ела русская голодающая деревня, а наше положение было значительно хуже. Потому, видно, и лебеда нам нравилась. Люди выкапывали в скверах корни одуванчиков, сдирали дубовую кору, чтобы остановить кровь из десен (сколько погибло дубов в Ленинграде!), ели почки листьев, варили месиво из травы. Чего только не делали! Но удивительно – эпидемий весной не было». Читать в источнике