Во многих куренях хутора Швечикова станицы Гундоровской Области войска Донского 1920 год встречали без глав своих семейств. Одни сгинули на полях сражений, не так давно закончившейся германской войны, другие погибли в братоубийственной Гражданской, которая ещё продолжалась, а третьи ушли в отступ, прихватив с собой какой-никакой домашний скарб и одежду и погрузив всё это на повозки. Уходить не всем хотелось, но и оставаться было нельзя
Казак Константин Просцов, инвалидничавший с осени 1914 года и ставший благодаря своей маятниковой походке и громовому басу постоянной приметой швечиковских улиц, обошёл весь хутор и выяснил, что снялась со своих мест почти добрая его половина.
На вопрос почему он сам не едет отвечал просто:
- В этой войне, будь она неладна, я ни дня не участвовал.
- А на майдане «Ура!» отряду Гусельщикова кричал? Кричал! Голосил, что пришли освободители от красного басурмана?
- Ну конечно, как и все, явственно и поголовно. Что же теперь всем уезжать что ли?
- Всем не всем, а тебе можно и уехать.
- Не поеду. Должны же с нашими престарелыми гражданами и бабами всех возрастов хоть кто-то из здравых умом казаков оставаться. Меня не тронут. Призыву я не подлежу, да и ехать мне особо некуда. Я и здесь не особо нужен, а в чужих краях тем более.
Жена Просцова Варвара, скандальная и отличавшаяся не умом, а болтливостью, казачка, опрометчиво попрекала мужа в том, что он без особой пользы ошивается в семейном хозяйстве, а она вынуждена работать за двоих.
Соседки, особенно вдовые, стыдили её.
- Ты возрадуйся, что хоть такой домой вернулся! Вон по хутору, у кого похоронное письмо, кому подтвержденье клятвенное дали, что погиб казак на чьих-то глазах, а к кому-то из немецкого плена до сих пор возвращаются. И это было правдой. Одна война, сменившая другую, счастья никому из простых людей не приносила, только горе множила.
Перед вступлением красных войск словно вымер хутор Швечиков. Даже собаки, поджав хвосты, сидели тихо. Какая-нибудь собачонка тявкнет не смело, а её будто обрывая, громким утробным лаём накроет черный кобель отца Евлампия. Сам священник готовился к отъезду. Понимал же, что не простят ему приближающиеся из-за Донца власти благословения отправлявшихся на фронт боевых частей и особенно долгих проповедей, в которых он сравнивал наступление красных войск с нашествием иноверцев.
Хуторской священник отслужил обедню, понимая, что в храме, в котором он пробыл настоятелем больше тридцати лет он может быть служит в последний раз. При наступившем позднем зимнем рассвете Евлампий сходил к замерзшему Северскому Донцу и попрощался с рекой. Долго смотрел снизу вверх на колокольню церкви и вспоминал, как всё в его многолетнем подвижничестве начиналось. Как строили по кирпичику и по камешку храм всем хутором, как поднимали наверх колокола и как они в первый раз разнесли свой звон по прибрежным селениям. Высыпали тогда все до единого на улицы и радовались, что наконец-то появился совсем близко Храм Божий и никуда не нужно ходить и ездить за много вёрст, чтобы помолиться Богу и попросить от него милостей в нелёгких хлеборобских трудах. Вспомнил батюшка как родился сын Аристарх, продолжатель их семейного дела, который был в это время на фронте полковым священником в Донском Гундоровском георгиевском полку. Уж кому, кому, а ему вряд ли можно сейчас побывать в родном хуторе. Никак нельзя.
Домашние иконы из своего куреня Евлампий вместе с матушкой Ольгой хорошо упаковал в сундук, бережно обмотав их холстиной. Из Свято -Серафимовской церкви ничего выносить не стал. Ктитором швечиковского прихода, не задолго до этих событий, стал инвалид Просцов Константин. Евлампий позвал к себе церковного старосту и
обратился к нему с тихой просьбой:
- Константин Никитич, вы уж присмотрите за всем, что на вас оставляю. Новым властям оно, видно, ни к чему. Но вы же знаете, что и церковь сама на казачьи грошики строилась и утварь на них так же приобреталась. Что то может и по домам верующих разнесите и попрячьте до лучших времён.
Потом священник сделал паузу:
- Лишь бы они скорее наступили.
Просцов, гордый таким доверием значимого в хуторе человека, заверил его, что всё постарается сохранить и помог отцу Евлампию собраться в дальний путь, а вот проводить его до выезда из хутора не смог – набегался на своей деревяшке с раннего утра и сил на проводы уже не хватило.
Целых два дня в хуторе никаких войск не было. Словно вернулось мирное время и можно было, не оглядываясь ни на кого, заниматься своими домашними делами. Но руки у оставшихся в хуторе, в основном пожилых казаков, ни к чему не прикладывались. Не тот был настрой.
Просцов и его соседи по несколько раз на дню выходили на пригорок у хутора и смотрели в сторону меловых гор выше по течению Северского Донца. Прислушивались, ожидая грома орудийной канонады. Но её всё не было. Отступление донской армии шло с обозной скоростью и почти таким же темпом занимались красными войсками станицы и хутора.
Сначала по центральной улице хутора Швечикова проскакал кавалерийский разъезд. После того как конники обследовали все улицы и проулки и убедились, что военных нигде нет, в хутор вступил передовой пехотный батальон красного полка.
Просторный дом хуторского лавочника Карапыша отвели сначала под штаб полка, занявшего хутор, а потом когда он отправился продолжать наступление в сторону Новочеркасска, лучшее жилое здание занял хуторской совет во главе с вернувшимся в родные края первым красногвардейцем и членом Сорокинского рудничного совета Николаем Закутновым. Обвешанный оружием он расхаживал по хутору, но никаких действий не предпринимал и ни с кем разговоров не заводил. Главным пока в хуторе оставался комендант боевого участка и от него исходили все указания.
Усадьба семьи богатых торговых казаков Карапышей как крепость посреди хутора. Каменные изгороди с четырёх сторон по три аршина, больше чем в рост человека. Ни за что не углядеть, что внутри усадьбы делается. Такое нужно было и разместившемуся в доме Совету и продовольственному отряду, въехавшему в карапышовские амбары. Над усадьбой взвился красный флаг, а на фронтоне здания бывшей хлебной ссыпки появился лозунг, написанный белилами на кумаче: «Да здравствует Советская власть!»
Швечиковцы особого здравствования ей не желали, но и вредить побаивались. Старались без особой надобности по улицам не ходить и никому на глаза не попадаться.
Хуторская торговая лавка была вчистую разграблена. Всё, что не успел забрать с собой хозяин Яков Карапыш, прибрали к рукам проходившие красноармейские части, а напоследок уж заселивший богатое подворье продовольственный отряд. Председатель совета Николай Закутнов даже обрадовался такому соседству. Всё ж под надёжной охраной будет и он, и ещё несколько человек, назначенных поддерживать советскую власть до предстоящих выборов. А когда они будут никто и не решался спрашивать.
Почти сразу после занятия хутора красными войсками начался обход домов и составление списков оставшихся граждан.
Комендант боевого участка пожилой шахтёр Крутько Иван Фёдорович сильно удивился, что в одном из куреней насчитали девять детей и при этом ни одного совершеннолетнего.
Мозглявый казачишко Аникей Кмокин, изначально негодный к военной службе, а хуторской атаман добавлял от себя, что и к нормальному труду и жизни, всё заискивал перед комендантом и приставленным к нему писарем. Потом осмелел и обратился с робким вопросом:
- Слышали мы от людей, что вы особливо бедным помогаете, если они в чём нуждаются.
Комендант посмотрел на убогую обстановку бедного казачьего куреня и на изрядно отощавших его обитателей и сразу понял в какой помощи они нуждаются. Не медля ответил:
- Это точно, помогаем. С тебя и начнём.
Время было обеденное и он тут же дал команду, чтобы с полевой кухни принесли большой чугун с наваристыми щами с бараниной и водрузили его на обеденный стол. Две хлебины дополнили это пиршество и комендант с писарем, проявив деликатность, тоже не отказались присесть к столу и пообедать.
После удивительно сытного обеда счастливый Аникей покорно ждал, что его попросят о какой - либо помощи. Так оно и получилось и он пошёл с группой красноармейцев помогать им обустраиваться на новом месте.
Этот же казак на следующий день за другое доброе дело в виде горшка каши отправился разносить по домам листовки с отпечатанным воззванием. В нём говорилось:
«Граждане! Ваш населённый пункт занят доблестными войсками Красной армии. Враги советской власти изгнаны из вашего края и никогда уже сюда не вернутся. Власть трудящихся с вашей помощью будет только укрепляться. Поддержите её! Давайте отпор клеветникам и распространителям ложных слухов о бойцах Красной армии.
Никто не собирается мстить местному населению за восстания в тылу советских войск. К ответственности будут привлечены только истинные враги Советской власти и поэтому не поддавайтесь на их провокации! Сдавайте всё оружие, которое имеется у вас на руках! Окажите посильную продовольственную помощь Красной армии! Дело освобождения трудящихся от власти помещиков и капиталистов будет продолжено. Дон будет советским!»
Подписано это обращение было членом реввоенсовета 8 армии красных войск Григорием Сокольниковым.
Кмокин Аникей отдал Просцову листовку, тот видно уже прочитал её в другом месте и решил осадить старание новоявленного помощника:
- Больно стараешься ты. Резво, как будто всю жизнь свою при ихнем штабе отирался. Как бы не пришлось перед хуторским сбором отвечать.
- Придется, не придется мне всё одно. Меня вот обещали на паёк красноармейский зачислить, тогда и семью смогу прокормить. Да я ничего серьезного и не делаю. Подумаешь, бумажки раздаю.
- Это по первой так. А потом и другое потребуют. Пайки даром не раздают. Гляди, как бы наши не вернулись.
Аникей, ни словом не ответив, пошёл по хутору дальше выкликать хозяев казачьих куреней и раздавать им листовки.
В то, что казачья власть снова вернётся не все хуторяне верили. Особенно когда увидели, как через хутор шли в отступ жители верхнедонских округов. А их проследовали немалые тысячи за несколько недель ноября-декабря 1919 года.
Горе многоликое и разное по своему виду двигалось в отступном нескончаемом обозе. Сначала на повозках, а потом на санях ехали седые бородачи старообрядцы из верхнедонских станиц, женщины в богато отделанных донских шубах и ковровых платках, закутанные по самые глаза. Гимназисты средних и младших классов в своих шинелишках и видные из себя священники в зимних длиннополых пальто и теплых скуфейках. Станичные атаманы и чиновники со своими семействами и офицеры с солдатами со свежеперебинтованными, будто на показ, головами и руками.
Разноцветная лента вилась вдоль Северского Донца, потом дошла почти до станицы Каменской и резко повернулась в своём движении в сторону зимнего солнца, строго на юг, который всем ехавшим в этих беженских обозах казался спасительным. Но это было не так. И почти все это понимали.
В степи особо остановиться было негде. Беженцы плотно забили хутора станицы Гундоровской, расположенные на юге станичного юрта: Аникин, Ковалев и Плешаков. Размещались даже на рудничных дворах, спасаясь на них от степных буранов. В тот год они бушевали как никогда.
По нескольку суток дул восточный ветер, приносивший снег, а вместе с ним и холод. Тогда не приказы командования белых и красных войск, а природа останавливала боевые действия. Дорог не стало. Невозможно было двигаться ни отступавшим, ни наступавшим.
Давно стало ясно, что Гражданская война на Дону движется к своему закономерному финалу.
На стене бывшего гундоровского станичного правления был прикреплён плакат, на котором красноармейским ботинком под зад получил солдат белой армии и растопырив руки падал в какую то бездну.
Примерно так свою участь и представляли казаки, ушедшие в отступление. В них уже никто не стрелял, в их боевых порядках не рвались снаряды, но будто какая-то неведомая и невидимая сила выметала метлой их с донских просторов и от этого становилось ещё страшней. Линия железной дороги от Царицыно и до Лихой была занята красными войсками при минимальном сопротивлении.
Также быстро была оставлена окружная станица Каменская. Последними поездами, сформированными на станции Лихой уехали в сторону донской столицы штаб и тыловые службы Донской армии. Её войска двигались на пространстве от Юго-Восточной железной дороги, ведущей к Ростову на западе и до реки Дон на востоке. По сути дела, только эта стоверстная полоса оставалась в распоряжении некогда могучей белой армии, дошедшей за полгода до этого почти до Москвы.
Её командование, оставив Новочеркасск, решило дать генеральное сражение на левом берегу Дона в районе станиц Ольгинской, Манычской и станции Батайск.
Рождественские морозы и выпавший снег превратили это заболоченное пространство в заснеженную равнину. Но после Рождества, по новому, не признаваемому в донских селениях стилю, разразилась небывалая оттепель и напиравшие красные войска 1-й конной армии под командованием Семёна Михайловича Будённого оказались в западне. Ледовое крошево, смешанное с болотной грязью, стало непреодолимым препятствием для красный кавалерии и её пулеметных тачанок и, тем более, для пехоты. Сданный белыми войсками почти без боя Ростов виднелся на высоком правом берегу Дона. Среди гундоровцев было немало тех, кто за полтора года до этого в июне 1918 года воевал в этих же местах. Только тогда было начало жаркого лета, а не середина зимы. Ростов снова манил к себе, но уже никто не порывался попасть в него, понимая, что таким большим городом можно овладеть только с большими жертвами, а их приносить никому не хотелось..
Нашлись стратеги в казачьих штабах, которые изрекли, что Батайск должен стать по примеру известной французской крепости донским Верденом и надолго остановить красные войска. Одного не учитывали эти говоруны, что никакой крепости в окрестностях Батайска и близко не было и что весна должна была прийти неизбежно, а вместе с ней и открытие путей для наступления красных войск, которые на всех участках фронта уже превышали по своей численности полки донской армии в три, а то и в пять раз.
Во время суматошного отступления незаметно пересекли границу Области войска Донского. Начались такие же, как и донские, бескрайние кубанские степи. Вся и разница лишь в том, что холмов поменьше и преодолеваемые реки своё течение несут с востока на запад. С каждой верстой всё больше колонны Донского Гундоровского георгиевского полка отдалялись от родной станицы и её хуторов. Хорошо, что хоть почётное наименование полка напоминало о родных местах.
Впереди была неизвестность и песен уже никто не пел. И о казаке на чужбине тоже. Не до песен было. Не до них.
Член Союза писателей России Сергей Сполох.
Примечание: Все иллюстрации, использованные в настоящей статье, взяты из архива автора и общедоступных источников.