Почти три месяца ушло у меня на дневники Ольги Берггольц, настолько тяжелое это чтение. Останавливаться и откладывать книгу приходилось не только из-за блокадных страниц, но и из-за сверх-откровенности автора: Берггольц, не стесняясь, описывает настолько интимные моменты и переживания, что это заставляло чувствовать себя человеком, подглядывающим в замочную скважину. Себя она, к слову, не щадит. Признается в слабостях и ошибках, уже в сороковые пишет о своей болезненной зависимости от алкоголя.
Периодически мысль проскакивала: была же возможность что-то убрать, вычеркнуть из текста, понимая, что посмертный интерес к записям будет велик, но нет, поэтесса не убирает ничего и до конца следует своему принципу «писать только правду».
Вообще интересно наблюдать, как менялся сам человек за эти почти полвека. В первых записях 13-летняя девочка пишет про веру в Бога, потом так же уверует в комсомол и партию, будет отстаивать партийные интересы и даже поддержит кампанию против бывшего мужа Бориса Корнилова. После собственного ареста в 38-м у Берггольц резко меняется взгляд на происходящее. Она, как и многие другие, не может понять, почему советская власть ведет себя так «не по-ленински»? Ну а дальше она все больше и больше уличает власть во лжи, пишет об этом в годы блокады, а после войны, когда надежды на то, что в стране что-то изменится, не оправдались, - это уже лейтмотив всех записей.
Кстати, показательна история блокады. Берггольц, пережив самую тяжелую зиму 41-42 года, улетает в Москву к сестре, где проведет пару месяцев. Там она понимает, что в столице ничего не знают о реальном положении в Ленинграде, ни о голоде, ни о многочисленных смертях. К этому времени Жданов своим постановлением запрещает прием индивидуальных посылок ленинградцам, из диагнозов исчезает дистрофия. Это так – в качестве примера. И такого расхождения между реальной жизнью и жизнью рисованной в дневниках очень много.
В конце сороковых, после «Ленинградского дела», Берггольц боится нового ареста, она пьет постоянно, в начале 50-х ложится в клинику. Но лечение не помогает, и запои будут сопровождать ее всю оставшуюся жизнь.
В общем, читая дневники, понимаешь, что перед тобой живой человек, мятущийся, с оголенными нервами, а не тот «забронзовевший» символ «ленинградской мадонны» и «голоса блокады». Жутко и жалко. Жалко загубленную жизнь и талант, который в полной мере так и не смог реализоваться.
Ольга Берггольц
Как я наших грешников люблю
(1946 г.)
На собранье целый день сидела —
то голосовала, то лгала…
Как я от тоски не поседела?
Как я от стыда не померла?..
Долго с улицы не уходила —
только там сама собой была.
В подворотне — с дворником курила,
водку в забегаловке пила…
В той шарашке двое инвалидов
(в сорок третьем брали Красный Бор)
рассказали о своих обидах, -
вот — был интересный разговор!
Мы припомнили между собою,
старый пепел в сердце шевеля:
штрафники идут в разведку боем —
прямо через минные поля!..
Кто-нибудь вернется награжденный,
остальные лягут здесь — тихи,
искупая кровью забубенной
все свои небывшие грехи!
И соображая еле-еле,
я сказала в гневе, во хмелю:
«Как мне наши праведники надоели,
как я наших грешников люблю!