В 1920 году в городском парке Владикавказа состоялся литературный диспут Михаила Булгакова и некого Астахова о роли Александра Сергеевича Пушкина в литературе. Астахов предлагал «Пушкина выкинуть в печку», Булгаков же отстаивал важность поэта.
Так эту историю в книге "Встречи со старым Владикавказом" описывает Генрий Кусов — ученый-краевед, доктор исторических наук, журналист, лауреат Государственной премии имени К.Л. Хетагурова. Долгие годы он преподавал в Северо-Осетинском государственном университете им. К. Л. Хетагурова, на кафедре экономической и социальной географии.
"...В 1920 году в летнем театре парка на диспуте о Пушкине выступил бывший военный врач, служащий подотдела искусств Наробраза Владикавказского ревкома Михаил Афанасьевич Булгаков. Обстоятельства и болезнь задержали Булгакова и его первую жену, Татьяну Николаевну, во Владикавказе до весны 1921 году. В эти первые годы восстановления советской власти на Тереке, несмотря на переносимые голод, нужду, неустройство, Булгаков станет известным в городе человеком. Выступление с фельетонами в местных газетах, постановка на сцене русского театра его первых пьес, организация литературных вечеров, заведование литературной секцией...
Известно, что М.А. Булгаков в 1935 году. написал историческую драму "Последние дни" ("А.С. Пушкин"). Пьеса была поставлена на сцене МХАТа после смерти автора — в 1943 году. Но знаменательно то, что впервые Булгаков, как пушкинист, заявил о себе еще во время пребывания во Владикавказе, а именно на треке.
1920 год. Прошло всего несколько месяцев, как ушли деникинцы. На треке, любимом месте отдыха молодежи всех социальных слоев городского общества, почти каждый день проходят политические и литературные диспуты. Гордые молодые люди в красных галифе и серых гимнастерках рассылают пригласительные билеты с предложением принять участие в литературном споре. Происходит естественный процесс — переоценка ценностей. Но в пылу и спешке порой выдвигаются неверные, псевдо-революционные требования. Многие ошибаются, но есть и такие, которые за левой революционной фразой сознательно готовят позиции для наступления на общечеловеческую культуру. Зачем, говорят они, массам повести Чехова, Гоголя, романы Достоевского? Хватит с них читки лозунгов.
Каким чудом сохранился среди бумажного хлама вспомогательного фонда музея краеведения этот номер журнала "Творчество", сказать было трудно. Ведь несколько номеров этого журнала, выходившего в 20-х годах во Владикавказе, считаются настолько редкими, что отсутствуют в главных книгохранилищах нашей страны... Так вот, в случайно найденном номере журнала мне удалось познакомиться с небольшой заметкой, приоткрывшей интересные страницы истории Владикавказа... Три дня подряд, в летнем театре трека проходит диспут о творчестве А.С. Пушкина. Редактор местной газеты "Коммунист" и по совместительству журнала "Творчество", некий революционный "гений" Астахов считает, что творчество Пушкина не нужно пролетариату.
"Представитель цеха пролетарских поэтов (как представляет себя товарищ Астахов) ниспровергает попытки вознести Тушкина на прежний пьедестал.
"С неумолимой логикой, — так скромно пишет в своем журнале докладчик, — он расправляется с буржуазно-идеалистической психологией инакомысляших. И, несмотря на весь багаж, на все авторитеты от Белинского до Мережковского, оппонентам не удается спасти Пушкина, — радостно сообщает журнал "Творчество".
Но это обыкновенная уловка хозяина средств массовой информации, ибо даже между строк отчета видно, что оппоненты не сдались цеховикам пролетарской поэзии. А оппонентами были у докладчика Астахова владикавказский адвокат Б.Р. Беме и литератор М.А. Булгаков. Журнал сообщал, что "литератор М. Булгаков говорил в том же духе, но с большим фонтаном красноречия и с большим пафосом". В ответ на кощунственные слова Астахова Булгаков смело ринулся в непростой бой, рискую навлечь на себя обвинения, как защитника дворянского поста, с которым в начале 20-х голов пролетариату было не по пути.
К большому сожалению, страница с изложением речи Булгакова была оторвана. Удалось лишь разобрать, что Булгаков говорил: "Бунт декабристов был под знаком Пушкина, и Пушкин ненавидел тиранию (смотри письма к Жуковскому). Над революционным творчеством закрыта завеса... Пушкин теоретик революции (речь идет о выступлении декабристов), интернационалист... на творчестве Пушкина лежит печаль... гуманности".
Сейчас об истории, случившейся на Владикавказском треке в 1920 году, может узнать любой из читателей, если откроет первый том первого советского пятитомного собрания сочинений Булгакова. Там опубликован рассказ Булгакова "Камер-юнкер Пушкин". Это о Пушкине, Владикавказе 1920 года и о литературных правах того непростого времени. Но уже в литературном булгаковском изложении".
Выступление Булгакова состоялось на велосипедном треке, который открылся в 1983 году в Городском парке. Велосипедный трек — это сооружение для велогонок, которое усилиями городской интеллигенции.
Как писал в 1989 году иллюстрированный журнал "Родина", общество велосипедистов "...выпросили у граждан города маленький островок на Тереке и часть берега этой реки, прилегающего к городскому саду, где ранее сваливали всякие отбросы, разработали это местечко и таким порядком обратили его и островок в роскошный цветник, устроили пруд, на нём лодки,а зимой на льду каток; около пруда купальни, тут же площадка с гимнастическими снарядами и игорный крокет и кегли; кругом островок обсадили скорорастущими деревьями, и, благодаря этой энергичной деятельности, из пузыря возникло прелестное место для гуляния с электрическим освещением, где нередко играет оркестр военной музыки".
Так этот диспут описал сам Михаил Булгаков в главе «Камер-юнкер Пушкин» автобиографической повести «Записки на манжетах», написанной писателем в 1922–1923 годах:
"Все было хорошо. Все было отлично.
И вот пропал из-за Пушкина, Александра Сергеевича, царствие ему небесное! Так было дело:
В редакции, под винтовой лестницей, свил гнездо цех местных поэтов. Был среди них юноша в синих студенческих брюках да с динамо-снарядом в сердце, дремучий старик, на шестидесятом году начавший писать стихи, и еще несколько человек.
Косвенно входил смелый, с орлиным лицом и огромным револьвером на поясе. Он первый свое, напоенное чернилами, перо вонзил с размаху в сердце недорезанных, шлявшихся по старой памяти на трэк — в бывшее летнее собрание. Под неумолчный гул мутного Терека он проклял сирень и грянул:
Довольно пели вам луну и чайку!
Я вам спою чрезвычайку!
Это было эффектно!
Затем другой прочитал доклад о Гоголе и Достоевском и обоих стер с лица земли. О Пушкине отозвался неблагоприятно, но вскользь. И посулил о нем специальный доклад. В одну из июньских ночей Пушкина он обработал на славу. За белые штаны, за «вперед гляжу я без боязни», за камер-юнкерство и холопскую стихию, вообще за «псевдореволюционность и ханжество», за неприличные стихи и ухаживание за женщинами...
Обливаясь потом, в духоте, я сидел в первом ряду и слушал, как докладчик рвал на Пушкине в клочья белые штаны. Когда же, освежив стаканом воды пересохшее горло, он предложил в заключение Пушкина выкинуть в печку, я улыбнулся. Каюсь. Улыбнулся загадочно, черт меня возьми! Улыбка не воробей?
— Выступайте оппонентом!
— Не хочется!
— У вас нет гражданского мужества.
— Вот как? Хорошо, я выступлю!
И я выступил, чтобы меня черти взяли! Три дня и три ночи готовился. Сидел у открытого окна, у лампы с красным абажуром. На коленях у меня лежала книга, написанная человеком с огненными глазами.
...Ложная мудрость мерцает и тлеет
Пред солнцем бессмертным ума...
Говорил Он:
Клевету приемли равнодушно.
Нет, не равнодушно! Нет. Я им покажу! Я покажу! Я кулаком грозил черной ночи.
И показал! Было в цехе смятение. Докладчик лежал на обеих лопатках. В глазах публики читал я безмолвное, веселое:
— Дожми его! Дожми!
. . . . . . . . . . . .
Но зато потом!! Но потом...
Я — «волк в овечьей шкуре». Я — «господин». Я — «буржуазный подголосок»... .
. . . . . . . . . . .
Я — уже не завлито. Я — не завтео. Я — безродный пес на чердаке.
Скорчившись сижу. Ночью позвонят — вздрагиваю.
. . . . . . . . . . . .
О, пыльные дни! О, душные ночи!.. И было в лето, от Р.Х. 1920-е, из Тифлиса явление. Молодой человек, весь поломанный и развинченный, со старушечьим морщинистым лицом, приехал и отрекомендовался, дебошир в поэзии. Привез маленькую книжечку, похожую на прейскурант вин. В книжечке — его стихи.
Ландыш. Рифма: гадыш.
С ума сойду я, вот что!..
Возненавидел меня молодой человек с первого взгляда. Дебоширит на страницах газеты (4-я полоса, 4-я колонка). Про меня пишет. И про Пушкина. Больше ни про что. Пушкина больше, чем меня, ненавидит! Но тому что! Он там, идеже несть...
А я пропаду, как червяк."