Жан Жорес мог называть себя пацифистом с большой буквы, но ему не было ни малейшего дела до славы или почестей. Будучи не позером, а самым настоящим сторонником мира, за 1905-1914 годы он сделал для предотвращения Первой мировой войны куда больше, чем любой другой из политиков. И кто знает, может быть, если бы ему повезло, и он сумел завершить начатое дело, мир смог бы избежать грандиозной бойни.
Одно время Жорес был едва ли не самым ненавидимым человеком у себя на родине. Он, лидер Французской социалистической партии, до последнего требовал от собственного правительства, чтобы оно хотя бы попыталось найти общий язык с Германией. Правительство Жореса не слушало – пепел Эльзаса и Лотарингии стучал в сердце каждого французского министра, а военная истерия дошла до своего апогея. Когда президент Франции, Раймон Пуанкаре, предложил увеличить срок службы в армии до трех лет, возразил ему, опять же, только Жорес. Он наивно полагал, что в новом будущем армии будут бесполезны, а с их обязанностями прекрасно справятся силы народной милиции.
Не стоит думать, что Жорес был идеалистом или любителем народного одобрения. В 1913-м году, в разгар спора с Пуанкаре, его сторонники сумели вывести на улицы Парижа до 150 тысяч человек. Жорес как никто другой понимал, чего хочет народ, а народ отвечал ему взаимностью. Вот только защитить его он не сумел.
Жореса можно по праву считать одним из первых политиков нового типа. Его ораторское мастерство, с легкой примесью актерской игры, вызывало у политических оппонентов зависть, смешанную с ненавистью. Они так просто не умели и не могли. А вот французские рабочие, не слишком сильные в политических теориях и программах, чувствовали искренность.
Враги Жореса к нему таких же теплых чувств не испытывали. Как его только не называли – и продажной женщиной на службе у тевтонов, а то и откровенно немецким шпионом. И что-то подсказывает, что в таких оценках политики себя еще сдерживали. Дело в том, что социалистическая партия была весьма внушительной, с большим количеством сторонников, поэтому заручиться ее поддержкой, принять в ту или иную коалицию, желали многие. Но Жорес последовательно отвергал все предложения, которые к нему поступали. А когда летом 1914-го года в Европе окончательно запахло порохом, он обратился к своему крайнему оружию – пообещал устроить всеобщую забастовку. Более того, подключить к ней немецких социалистов.
29-го июля 1914-го года Жорес был в Бельгии, где вместе с Розой Люксембург выступил перед несколькими тысячами местных рабочих. Политик не знал, что еще накануне, 28-го июля, в Париж приехал Рауль Вийен – 29-летний националист, без определенного рода занятий, до последнего сидевший на шее у своих родителей.
Впрочем, себя он считал, разумеется, неоцененным гением. Когда-то он пытался поступить в Луврскую школу изящных искусств, но его туда не приняли. Что ж, все профессии важны, все профессии нужны – Вийен подался работать инженером по сельскому хозяйству, но был изгнан за профессиональное несоответствие. В отчаянии Рауль попытался сделать карьеру в образовании, но в коллеже Станислас, где в его обязанности входило присматривать за воспитанниками, он надолго тоже не задержался. Иначе говоря, ученики его просто не слушали.
Таким образом, к 30-ти годам, у Вийена остался лишь один способ поддерживать свою шаткую и потерпевшую множество ударов самооценку – винить во всех своих бедах других. Вийен стал пламенным националистом, считая, что война с немцами одним махом решит все его проблемы. Он решил, что человек, пытающийся предотвратить эту бойню, заслуживает смерти.
С подготовкой к покушению дела у Вийена обстояли не очень. Он даже не знал домашнего адреса Жореса. Приехав в Париж и узнав адрес в справочной (Жорес не тяготел к скрытности), он весь день просидел возле его парадной. Сходил он также и к редакции газеты «Юманите» - детища Жореса – но там его также не оказалось.
Даже если кто-то из сотрудников редакции и обратил внимание на Вийена, то вскоре о нем позабыл, потому что из-за границы приходили новости одна суровее другой. В России началась мобилизация. Жорес немедленно вернулся во Францию, где из последних сил попытался остановить приближающуюся войну. Особенно крепко от него доставалось русскому послу – Александру Извольскому, который, по мнению вождя социалистов, только и занимался тем, что пытался затащить в пучину бойни Францию. Жорес пытался встретиться с любым политиком, от которого зависело хоть что-нибудь, но все они обращали на него слишком мало внимания.
Вийен, тем временем, зря времени не терял. Он снял себе на несколько дней комнату, купил револьвер, а также сходил побриться к цирюльнику – он хотел расправиться со своим врагом красивым. То обстоятельство, что он до сих пор не встретил Жореса и даже не знал, как он выглядит, его особо не смущало. Прогуливаясь по набережной Сены и заглядывая в газеты он с удовольствием констатировал, что не ошибся – во всем действительно виноваты эти проклятые социалисты и этот Жорес.
Воодушевлялся Вийен и другим громким делом, которое еще несколько месяцев назад будоражило всю Францию. В марте 1914-го года супруга министра финансов Жозефа Кайо, Генриетта, застрелила главного редактора одной из центральных французских газет – Гастона Кальметта. Суд оправдал Генриетту, и Вийен решил, что это стало национальным обычаем: прощать всех политических преступников. Хотя себя он, разумеется, преступником не считал. Скорее, наоборот.
Вечером 30-го июля удача, если можно так выразиться, улыбнулась Вийену. К тому моменту он уже не только знал, как выглядит его заклятый враг, но и практически случайно встретил его в кафе «Круассан». Вообще-то, Жорес не собирался туда заходить. Он должен был ужинать в совсем другом месте, но желая сделать сопровождавшим его журналистам приятное, согласился зайти с ними в кафе, чтобы побеседовать в холодке – конец июля 1914-го года был в Европе необычайно жарким.
Таким, мирно беседующим с журналистами, его и застал Вийен. Впрочем, в тот раз задействовать свой револьвер он так и не решился – его смутило слишком огромное количество людей, окружавших Жореса. Испугался того, что сможет случайно ранить кого-то из числа посторонних? Вряд ли. Скорее, просто испугался, как цыпленок.
Он решил ждать следующего раза. На следующий день Вийен опять предался прокрастинации. Бродил по бульварам, сходил в гости к другу, зачем-то поставил свечу Жанне д’Арк. Очень плотно поужинал – омлетом с травами и итальянским вино, которое запил кофе. Весь этот пир духа обошелся незадачливому воспитателю в 7 франков, немалую по тем временам сумму.
Возможно, судьба хотела уберечь Жореса? Что, если бы Вийен потратил все свои деньги, а потом, не солоно хлебавши, уехал к себе домой, в Реймс? Кто знает, сколько громких покушений было предотвращено таким образом? Но Вийену, к сожалению, опять повезло.
Говорят, что снаряд не попадает дважды в одну воронку, да вот только в преддверии Первой мировой, видимо, эта истина перестала работать. Прогуливаясь по знакомому бульвару, тому самому, где располагалось кафе «Круассан», Вийен, наверное, сам уже был не против застрелиться. А что? Деньги заканчиваются, гипс снимают, клиент уезжает… То есть, Жореса так и не встретил. Но тут он повернул голову в сторону кафе и через открытое настежь окно увидел знакомый профиль.
Убийца подошел ближе к окну и оттянул мешавшую ему занавеску. Убедившись, что перед ним находится враг всей патриотично настроенной Франции, Вийен сделал несколько выстрелов. Жорес скончался на месте.
Что делать дальше? Об этом, пожалуй, Вийен даже не задумывался. Никаких путей к отходу, не говоря уже о готовом к бегству автомобиле, он не подготовил. Пытался бежать, но не тут-то было. Толпа, при жизни Жореса готовая растерзать его самого, после его гибели решила воздать ему должное – и едва не растерзала убийцу. Один из доброхотов зарядил по голове Вийена своей тростью с такой силой, что тот рухнул на пыльную мостовую.
Вийен был немедленно арестован и со всеми предосторожностями этапирован в тюрьму. Гибель Жореса, разумеется, в мгновение ока попала на первые полосы всех газет. Его смерть потрясла многих, в том числе самых заклятых политических врагов – практически все они единодушно осудили эту жуткую расправу. Осудили и, наверное, забыли в тот же момент – пошли воодушевлять французский народ на боевые свержения, начиналась Первая мировая.
Суд над Раулем Вийеном был отложен до конца войны и начался только спустя пять лет, 24-го марта 1919-го года. К тому моменту, Вийен, отсидевший в тюрьме и переживший грандиозную бойню, выглядел далеко на так молодо, как в 1914-м году. На судебном процессе он изо всех сил пытался разжалобить судей, рассказывая им разные небылицы о своей больной матери, которая, из-за разного рода душевных болезней, не могла уделить ему в детстве столько внимания, сколько ему требовалось.
Затем, видимо, догадавшись, что на суд эти рассказы не производят ни малейшего впечатления, набросился на своего отца: называл его эгоистом и гулякой, человеком, который, собственно, и довел свою жену своими загулами до психиатрической больницы. О том обстоятельстве, что отец из последних сил поддерживал его и даже в свое время оплатил его учебу, Вийен старался не вспоминать. Но все эти россказни о гипертрофированно несчастном детстве разжалобить никого так и не смогли.
Тогда Вийен решил разыграть другую карту. Его подставили! Нет, сначала одурманили, заставили поверить в светлые политические идеалы, а потом подставили! Судьям пришлось выслушать долгую и грустную историю о том, как Вийен сначала обрел в Лиге молодых друзей Эльзаса и Лотарингии лучших друзей (настолько лучших, что они едва не заменили ему родителей), а потом потерял их. Рассказ убедил всех лишь в одном – если раньше у публики и были какие-то сомнения (а не являются ли Вийен орудием заговора?), то потом они исчезли. На скамье подсудимых сидел городской сумасшедший, фанатик-одиночка, недовольный своей жизнью настолько, что в своей ненависти был готов отправить на тот свет другого человека.
По сути, весь судебный процесс превратился в сведение счетов с покойным. Выступило слишком много свидетелей, не имевших к делу никакого непосредственного отношения. Обсуждалось не столько преступление Вийена, сколько вклад убитого во французскую политику. Время для такого обсуждения было выбрано не лучшее – прошло меньше полугода с окончания войны, и как метко выразился один из очевидцев процесса, «к тому моменту пацифизм Жореса уже давно умер в траншеях».
Присяжным удалось шокировать публику: Вийен был оправдан. На короткое время этому серому и невзрачному человеку удалось стать звездой, его приглашали на светские приемы и вечера. Но вскоре любоваться мартышкой изысканной публике наскучило – и Вийен ухал в Испанию. Там он сумел получить наследство от такого ужасного человека, как его отец, построил дом и жил в нем, всеми забытый, до 1937-го года. Пока не был расстрелян республиканцами.
Больше контента в нашем телеграмм-канале: https://t.me/+Vkgomsh3PCZjZDgy